Варварская энциклопедия: Сулейман Великолепный. Султан Сулейман I Кануни

А, Б, В, Г, Д, Е, Ё, Ж, З, И, Й, К, Л, М, Н, О, П, Р, С, Т, У, Ф, Х, Ц, Ч, Ш, Щ, Ы, Э, Ю, Я.

отдых в Абхазии

Тициан. Портрет султана Сулеймана Великолепного

Тициан. Портрет султана Сулеймана Великолепного

 

Владетель Царств Земных

Из книги Кэролайн Финкель "История Османской империи. Видение Османа"

Маттео Пагани. Сулейман, Император Турок. 1540-1550. Британский музей

Маттео Пагани. Сулейман, Император Турок. 1540-1550. Британский музей (Источник)

 

[Султан Сулейман], приблизившийся к [Всевышнему], Господину Величия и Всемогущества, Создателю Владычества и Верховной Власти, [султан Сулейман], который является Его рабом, облеченный могуществом Божественной Власти, халиф, блистающий Божественной Славой, который выполняет Повеление Невидимой Книги и исполняет ее Распоряжения во всех пространствах обитаемой части Света: завоевавший страны Востока и Запада с помощью Всемогущего Всевышнего и Его Победоносной Армии, Владетель Цдрств Земных, Тень Всевышнего над всеми народами, султан над султанами арабов и персов, распространитель султанских канунов, десятой части османских хаканов, султан сын султана, султан Сулейман хан… Да продлится его султанат до скончания веков!

Так звучат те непомерные восхваления, которые были увековечены в надписи над главным порталом великолепной мечети султана Сулеймана I, построенной в Стамбуле в 60-е годы XVI века, на закате его царствования. Он был современником честолюбивых монархов Европы эпохи Возрождения: императоров Священной Римской империи Карла V Габсбурга и его брата Фердинанда I; сына Карла, Филипа II Испанского; французских королей династии Валуа, Франциска I и его сына Генриха II, которые были соперниками Габсбургов; английских королей из династии Тюдоров, Генриха VIII и его отпрысков, Эдуарда VI, Марии I и «королевы-девственницы» Элизаветы I; а также царя Московии Ивана IV «Грозного». Когда Сулейман взошел на трон, в Иране все еще правил шах Исмаил, а в Индии с 1556 года правил император Акбар из династии Великих Моголов. Такие европейские наблюдатели, как венецианские послы при его дворе, ставили Сулеймана в один ряд с этими монархами и называли его «Великолепным» или просто «Великим турком».

Вот как венецианский посланник в Стамбуле описывал Сулеймана во время его восхождения на трон в 1520 году:

…всего двадцати пяти лет от роду, высокий и стройный, но плотный, с тонким и худощавым лицом, на котором есть растительность, хотя и едва заметная. Султан выглядит дружелюбным и обладает хорошим чувством юмора. Ходят слухи, что Сулейман, вполне соответствуя своему имени, обожает читать, весьма умен и проявляет здравомыслие [16] .

Ему повезло в том, что правомочность его вступления на престол была неоспоримой. И все же, кажется весьма маловероятным, что Селим произвел на свет только одного сына, хотя у него было шесть дочерей и были братья, которых казнили в 1514 году, чтобы предотвратить переворот в тот момент, когда сам Селим находился на войне с Сафавидами. Но об этих братьях в источниках почти нет упоминаний. Сулейман правил Османской империей на протяжении 46 лет, дольше, чем любой другой султан, а во время тринадцати военных кампаний он вел свою армию за рубежи османских владений.

Европейцев изумляли темпы военных завоеваний Османской империи. Те из них, кто посещал империю в годы правления Сулеймана, посылали домой свои весьма красочные отчеты об увиденном, которыми зачитывались их соотечественники и в которых, помимо прочего, они уделяли внимание невероятной пышности дипломатического этикета, дворцовым церемониям и архитектуре. Но его османских современников и османских авторов последующих столетий более всего изумлял вовсе не этот блеск. Во время своего вступления на престол Сулейман объявил, что отличительным признаком его правления будет беспристрастное правосудие, и вскоре он отменил некоторые из тех решений своего отца, которые, как ему казалось, противоречили этим намерениям. Одним из его первых деяний было возмещение убытков иранским купцам из Бурсы, шелк которых султан Селим конфисковал после того, как он запретил торговлю с Ираном Сафавидам. Ремесленникам и ученым, которых Селим насильно депортировал во время своих завоеваний Тебриза и Каира, было разрешено вернуться домой, а губернаторы, которые превысили свои полномочия и злоупотребили оказанным им доверием, были наказаны. Находившемуся в вынужденном изгнании в Стамбуле, халифу аль-Мутаваккилю было разрешено вернуться в Каир. Такого рода деяния и внимание, которое он позднее уделял систематизации законов империи, стали причиной того, что начиная с XVIII столетия османские авторы называли Сулеймана «кануни», то есть «законодатель». Эпитеты «великолепный» и «законодатель» показывают, насколько разным было восприятие эпохи правления Сулеймана у европейцев и у подданных Османской империи. Но они же явно напоминают о противоречивых фазах этого правления: если с момента своего вступления на престол и до приведенной в исполнение в 1536 году казни своего фаворита, великого визиря Ибрагима-паши, султан вел жизнь, подобную выставленной напоказ жизни общественной фигуры, то остальные тридцать лет своего султанства, вплоть до своей кончины в 1566 году, он жил весьма скромной жизнью и редко блистал перед своими подданными или чужеземными гостями. Вот что в 1553 году писал о нем венецианский посланник в Стамбуле:

… [он] теперь не пьет никакого вина… только чистую воду, по причине своих недугов. Он обладает славой очень праведного человека и, когда ему точно передают фактические обстоятельства дела, он никогда не поступает несправедливо. Он в большей степени, чем любой из его предшественников, соблюдает свою веру и ее законы.

Характерный для последних лет Сулеймана аскетизм связывают с приближением 1591–1592 годов, то есть тысячелетия по исламскому летоисчислению, и с тем, что он испытывал необходимость подготовить себя к жизни в том совершенном мире, который неотвратимо приближался. Впрочем, и без приближения нового тысячелетия умы монархов того времени было чем взбудоражить, поскольку вся Европа была охвачена апокалиптическими представлениями, волновавшими всех выдумщиков и фантазеров, независимо от их общественного положения. Так, в Испании то воодушевление, которое в конце XV века вызывали крестовые походы, никоим образом не уменьшилось после того, как в 1492 году было уничтожено исламское королевство Гранада, поскольку и в Северной Африке и в Новом Свете были те, кого надо было обращать в христианство. Христофора Колумба преследовали две навязчивые идеи: освободить Иерусалим от правления мусульман и обратить весь мир в католицизм. Он считал себя мессией последних времен.

В 1530 году император Карл V из династии Габсбургов возродил идею Священной Римской империи как вселенской монархии и был коронован папой римским в Болонье: Священная Римская империя была средневековым государством, включавшим в себя Италию и значительную часть центральной Европы и, как ни странно, считалась преемницей Римской империи. Предполагалось, что она объединит под своей властью всех католических христиан. Вскоре после этого, во время состоявшейся в 1547 году тщательно продуманной церемонии, Иван IV был коронован как царь всея Руси. Столь самоуверенные претензии на равенство с королями Европы (монаршие титулы которым мог пожаловать лишь папа римский) были также и предъявлением прав на то, что сам он является наследником Византии, а значит и вселенским монархом.

Приближение нового тысячелетия предоставило исламским правителям еще больше оснований поддерживать такие представления о мироустройстве, которые бы полностью соответствовали их безграничным амбициям, что они и делали, причем весьма разнообразными способами. В Индии император из династии Великих Моголов Акбар подчеркивал светский и религиозно нейтральный характер своего многонационального государства и то, что он отдает предпочтение «здравомыслию, а не опоре на традиции». Иранский шах Исмаил из династии Сафавидов сделал из себя «борца за восстановление справедливости» и «подлинной веры» среди своих сторонников из секты кызылбашей. Его соперник, султан Сулейман, тоже считал справедливость ключевым моментом, но только с точки зрения ортодоксального суннитского ислама.

В атмосфере жестокого соперничества использование пышных титулов стало эффективным способом заявить о своих претензиях на мировое владычество. Ставшие письменными памятниками эпохи правления Сулеймана, его указы, переписка и надписи на монетах оказались вполне приемлемыми средствами достижения этой цели. После того, как в 1516–1517 годах были завоеваны Сирия и Египет, его отец Селим I стал называть себя «завоевателем мира».

Это словосочетание самым решительным образом указывало на его абсолютную монархическую власть. Сулейман навсегда увековечил эти притязания и в архивных документах, таких как датированное 1525 годом письмо польско-литовскому королю Сигизмунду I, в котором о территориальных пределах его империи сообщается в явно преувеличенной манере:

…падишах Белого [т. е. Средиземного] и Черного моря, Румелии, Анатолии, Карамана, провинций Дулкадыр, Диярбакыр, Курдистан, Азербайджан, Персия, Дамаск, Алеппо, Египет, Мекка, Медина, Иерусалим, и всех земель Аравии, Йемена, и многих земель, завоеванных сокрушительной силой моих благородных отцов и величественных дедов.

Благодаря тому, что его отец, Селим, завоевал государство мамлюков, под властью Сулеймана оказался Иерусалим, но не только он претендовал на этот город: когда в 1495 году французы вошли в Неаполь, королем Иерусалима был провозглашен Карл VIII. Король Испании Карл V тоже видел себя в этой роли (а после него и Филип II), и на Западе было множество пророчеств относительно того, что именно он захватит этот город.

С момента восхождения Сулеймана на трон на смену агрессивной политике, которую его отец Селим проводил на Востоке, пришла политика отказа от военного вмешательства в дела региона: Сулейман пытался сдерживать Иран, но не завоевывать его. Ко двору Сафавидов в Тебризе тайно были отправлены посланники, которым поручили установить, какую опасность представляет собой шах Исмаил, утверждавший, что все его мысли занимает армия суннитского государства узбеков, которое находилось восточнее Ирана и которое снова угрожало территориальной целостности государства Сафавидов. Поэтому ничто не мешало новому султану начать свою первую военную кампанию на Западе, где незаконченные дела требовали его вмешательства. Как и шах Исмаил, европейские монархи были заняты другими делами (Карл V боролся с уже начинавшейся Реформацией, а французский король Франциск I пытался сохранить за собой территории в Италии, на которые претендовал Карл) и не были готовы к тому, что после стольких лет мира Османская империя внезапно изменит свою политику. Сулейман поставил себе целью взять крупную крепость Белград, которую ни Мурад II, ни Мехмед II так и не смогли отобрать у Венгрии. Будучи слишком слабой и находясь в изоляции, Венгрия не сумела оказать должного сопротивления, и 29 августа 1521 года Белград сдался после почти двухмесячной осады. Некоторые из защитников крепости, надеявшихся в ней остаться, были принудительно высланы в Стамбул, где их поселили неподалеку от крепости Едикуле; а жителей городов и замков местности Срем, расположенной между реками Дунай и Сава, переселили в деревни, находившиеся на полуострове Гелиболу. Еще несколько венгерских крепостей сдались османам, которые теперь получили возможность двигаться в западном направлении по маршруту, пролегавшему вдоль реки Сава, и использовать водный транспорт. После неудачных осад 1440 и 1456 годов турки наконец овладели Белградом, который стал мощной передовой базой для любых вторжений вглубь Венгрии.

Осада Родоса в 1522 году. Миниатюра из Сулейман-наме. 1558. На переднем плане минёры ведут подкоп. Пока одни янычары обстреливают рыцарей, стоящих на стенах, другие - готовятся к штурму.

Осада Родоса в 1522 году. Миниатюра из Сулейман-наме. 1558. На переднем плане минёры ведут подкоп. Пока одни янычары обстреливают рыцарей, стоящих на стенах, другие - готовятся к штурму.

Теперь настала очередь Родоса, еще одной крепости, которую Мехмед II не сумел взять. Обосновавшиеся там рыцари-госпитальеры всегда опасались того, что однажды Селим непременно на нее нападет. Для турок нестерпимым было даже не то, что Родос давал прибежище и снабжал пиратов, нападавших на османские суда, а то, что рыцари держали в качестве рабов многих мусульман, захваченных во время корсарских рейдов на суда, перевозившие мусульман, совершавших паломничество в Мекку. Те из них, кому удалось бежать с Родоса, жаловались на то, что с ними жестоко обращались и что часто такое обращение заканчивалось смертью для тех, кто не сумел бежать и не мог внести за себя выкуп.

Сулейман лично командовал своей армией. Осада продолжалась пять месяцев, и 20 декабря 1522 года турки приняли капитуляцию крепости Родос. Рыцари понесли большие потери, и им было позволено покинуть остров. Вскоре туда прибыли переселенцы из балканских провинций и Малой Азии. Рыцари отплыли на запад, но смогли найти постоянное прибежище только в 1530 году, когда они обосновались на неприветливом острове Мальта («который был не более чем скалой из мягкого песчаника»), предложенном им Карлом V при условии, что они возьмут на себя ответственность за оборону Триполи, который был испанским аванпостом в Северной Африке. Для турок завоевание Родоса стало еще одним шагом на пути к установлению полного контроля над восточной частью Средиземного моря. Но они не сумели воспользоваться торговыми и стратегическими возможностями этого острова. Венецианский посланник Пьетро Зено почти сразу же обратил внимание на это упущение и уже в 1523 году отметил, что «султан не видит в Родосе никакой пользы». К тому времени в этом регионе в руках турок были все крупные острова за исключением Кипра и Крита.

После победы Селима I над мамлюками, империя получила подданных, исторические традиции которых отличались от исторических традиций народов, завоеванных турками до этого момента. Военные кампании против Византии и христианских государств Балканского полуострова в какой-то степени были инспирированы риторикой «священной войны», согласно которой долгом мусульман являлось расширение сферы господства ислама за счет территорий, принадлежавших неверным. В Малой Азии лишь часть государств, аннексированных османами, была населена такими же, как и они сами, тюрками и мусульманами, то есть людьми, имевшими такие же культурные традиции. Население территорий, принадлежавших мамлюкам, требовало иного подхода, поскольку эти новые подданные Османской империи хотя и являлись мусульманами, но были арабами, культурные традиции которых весьма отличались от османских и имели более длительную историю.

Завоеванные мамлюками земли вскоре были реорганизованы в провинции Османской империи. Была поставлена цель установить такие отношения, которые способствовали бы тому, чтобы новые подданные поверили в «естественность» османского порядка. В преамбуле к обнародованному в 1519 году своду законов сирийской провинции Триполи высказывалась идея того, каким образом султан намерен узаконить свою верховную власть. В ней утверждалось, что этой провинцией прежде управляли «тираны» (т. е. мамлюки), которых Всевышний лишил власти, чтобы даровать ее более достойным правителям, османам. Далее говорилось о том, что мамлюки неправильно распорядились теми полномочиями, которыми их наделил Всевышний. И напротив, османское правление под руководством султана, наделенного многими качествами, которые обычно приписывали Всевышнему, введет провинцию в эру справедливости.

Назначение на административные должности видных членов поверженного режима стало еще одной хитростью, примененной османами для того, чтобы облегчить процесс захвата власти. Губернаторами провинций Дамаск и Египет султан Селим назначил людей, которые пошли на сотрудничество с турками (Джанбарди аль-Гхазали, который при мамлюках был губернатором Дамаска, снова получил этот пост, а бывший мамлюкский губернатор Алеппо, Хайр Бак отправился в Каир в качестве губернатора Египта). Однако вскоре после смерти Селима Джанбарди аль-Гхазали возглавил мятеж против своих новых хозяев, объявив себя властителем и вступив в дипломатические сношения с рыцарями-госпитальерами Родоса, от которых он пытался получить военную и морскую поддержку. Проявившаяся таким образом слабость османской власти в недавно завоеванном государстве мамлюков, которое находилось всего в нескольких днях плавания от острова, стала еще одним стимулом, подтолкнувшим Сулеймана к завоеванию Родоса. На подавление мятежа он направил целую армию, и в конечном итоге Джанбарди был убит. Хайр Бак умер в 1522 году, и его преемником на посту губернатора Египта стал родственник Сулеймана, Чобан («Пастух») Мустафа-паша, которому в 1524 году пришлось пресечь попытку восстановить Мамлюкский султанат и стать его владыкой, предпринятую еще одним османским губернатором, Ахмедом-пашой. Сулейман счел это настолько тревожным сигналом, что направил в Египет своего фаворита, великого визиря и зятя, Ибрагима-пашу (женатого на его сестре, Хатидже Султан), предоставив ему полномочия губернатора этой провинции и поручив восстановить в ней закон и порядок, а также надзирать за введением в действие разработанного для нее свода законов.

Ибрагим-паша родился в городке Парта, находившемся на берегу Ионического моря напротив острова Корфу, и был подданным Венецианской республики. После того как турки захватили его в плен, он служил в доме Сулеймана в Манисе, когда тот был принцем-губернатором Сарухана. После своего восхождения на трон Сулейман почти сразу же публично продемонстрировал свое расположение к Ибрагиму, построив ему великолепный дворец на Ипподроме, в Стамбуле [17] . После смерти Селима его великий визирь, Пири Мехмед-паша, первое время оставался на своем посту, но потом Сулейман назначил на его место Ибрагима. Такое продвижение человека, который не занимал пост визиря, а был лишь старшим придворным, было чем-то экстраординарным.

После мятежей в Сирии и Египте переход от правления мамлюков к правлению Османской империи осуществлялся с большей осмотрительностью. Египетский свод законов 1525 года отличался своей мягкостью и должен был успокоить местное население, а также защитить его от любых злоупотреблений со стороны чуждых ему османских военных. Как только внутренняя обстановка стабилизировалась, а от недовольных удалось откупиться, чтобы в обозримом будущем не возникало никаких разногласий, Османское государство смогло приступить к извлечению выгод из доходов Египта, который, по выражению одного современного историка, был «драгоценным камнем в короне Османской империи и незаменимым источником ее финансовой стабильности». Османская провинция Египет, как до этого Мамлюкское государство, несла ответственность за организацию ежегодного паломничества мусульман в Мекку, но даже после удержания части доходов, необходимой для выполнения этой задачи, а также для финансирования ремонта и содержания священных для мусульман мест, оставались весьма значительные излишки, которые надлежало ежегодно отправлять в центральное казначейство в Стамбуле.

Как только Ибрагим-паша создал в Египте прочную основу для османского правления, появилась возможность предпринимать более энергичные усилия, направленные на защиту торговых и территориальных интересов империи в Аравийском и Красном морях, а также в Персидском заливе. Благодаря военно-морской помощи, которую во времена Баязида II империя оказывала мамлюкам, турецкие капитаны были в определенной степени знакомы с этими акваториями. Когда мамлюки еще правили Египтом, португальцы направляли свои эскадры в Красное море, а ставшая следствием этого потеря доходов от торговли пряностями оказала неблагоприятное воздействие на египетскую экономику. Ибрагим надеялся сделать Красное безопасным для османского судоходства и приказал готовить эскадру в Суэце под командованием Селмана-реиса, который составил доклад, включавший длинное описание португальских анклавов на берегах Индийского океана, и многочисленных богатств Йемена, и портов Красного моря, и рекомендовал перейти к наступательной стратегии завоеваний.

Еще одним моряком, выступавшим за более агрессивную политику в Индийском океане, был мореход и картограф Пири-реис, который командовал частью эскадры, осуществлявшей снабжение сухопутных войск Селима I, напавших на Египет в 1516–1517 годах, а в 1524 году был лоцманом Ибрагима-паши во время его плавания в Египет. Пири-реис представил Селиму карту мира, которую он сам изготовил, а также составил морской справочник, «Kitab-i Bahriyye» («Книга мореплавания»), представлявший собой подробный перечень навигационных сведений о морях и побережьях Средиземноморья, начинавшийся с анализа деятельности португальцев в Индийском океане. Когда в 1525 году Ибрагим вернулся в Стамбул (проведя всего несколько месяцев в Египте), он представил вниманию Сулеймана новую редакцию этого справочника, надеясь на то, что султан разделит его представления о том, какой должна быть экспансия в Индийском океане. Энергичный преемник Ибрагима на посту губернатора Египта, Хадим («Евнух») Сулейман-паша (который целых двенадцать лет оставался губернатором этой провинции) усилил Суэцкую эскадру, она должна была дать ответ португальцам, нападавшим и на суда с паломниками и на купеческие суда, заставляя турок опасаться того, что они оккупируют святые места. Но на все призывы к Стамбулу начать действовать следовала лишь весьма сдержанная ответная реакция. Вызов превосходству португальцев в Индийском океане планировалось бросить в 1531 году, но сроки пришлось перенести из-за того, что пушки и боеприпасы понадобились в Средиземном море. В 1531–1532 годах, при несомненном подстрекательстве со стороны Хадима Сулеймана, турки приступили к строительству канала между Красным морем и Нилом. Планировалось, что этот канал обеспечит альтернативный маршрут для торговли пряностями, который будет вне досягаемости португальцев. Согласно записям в дневниках венецианского архивариуса и летописца того времени Марино Санудо, над осуществлением этого проекта трудились тысячи людей, но он так и не был завершен.

Вскоре после того как Ибрагим-паша вернулся из Каира в Стамбул, его назначили командующим имперской армией, воевавшей в Венгрии. Вместе с султаном он выехал на фронт, а 29 августа 1526 года турки одержали победу над армией короля Венгрии и Богемии Людовика II. Так закончилась двухчасовая битва на болотах возле расположенного на юге Венгрии Мохача. Спасаясь бегством, король Людовик утонул, а те из его солдат, кто не был убит, бежали с поля боя. Будучи такой же важной по своим последствиям, как победа, которую в 1389 году султан Мурад I одержал над армией средневекового Сербского княжества на Косовом поле, победа османской армии при Мохаче положила начало развернувшейся в Центральной Европе стопятидесятилетней борьбе Османской империи с империей Габсбургов.

Первоначально территориальные владения Габсбургов занимали большую часть сегодняшней Австрии, но в конце XV столетия, благодаря разумному выбору партнеров по браку, представители этой династии стали владыками обширной империи. В 1477 году будущий Максимилиан I Габсбург вступил в брак с Марией, которая была наследницей Бургундского герцога Карла «Смелого» (который также правил Нидерландами), а вслед за этим, в 1496 году, сын Максимилиана Филипп женился на Хуане, дочери Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской. Хотя Хуана была лишь шестой претенденткой на трон своих родителей, являвшихся владыками двух королевств, она унаследовала его после того, как скончались все те, кто имел на него больше прав. После смерти Максимилиана, умершего в 1519 году, его наследник, Карл V, который был старшим сыном Филиппа и Хуаны, стал владыкой королевств Кастилии и Арагона, а также Наварры, Гранады, Неаполя, Сицилии, Сардинии и Испанской Америки, герцогства Бургундского и Нидерландов, а также владений Габсбургов в Австрии. В 1521 году младший брат Карла, Фердинанд, вступил в брак с дочерью Владислава из династии Ягайло, короля Венгрии и Богемии, а в следующем году их сестра Мария была выдана замуж за сына Владислава, Людовика (II). В 1521 году австрийские владения Габсбургов были переданы Фердинанду, который с тех пор правил ими самостоятельно, как эрцгерцог.

Сулейман и его советники не воспринимали Австрию эрцгерцога Фердинанда как непосредственную угрозу своей империи. Для них могущество Габсбургов олицетворял Карл V, который вел войны в Западной Европе, где главными врагами Габсбургов были французские Валуа. С 1494 года, когда Карл VIII Французский завоевал Неаполитанское королевство, идо 1503 года, когда оно было захвачено Испанией, ареной их соперничества была южная Италия. Впоследствии эпицентр их борьбы переместился на север Италии. Решающей считается битва, состоявшаяся 24 февраля 1525 года при Павии, южнее Милана. Армия французского короля Франциска I была наголову разбита, а сам он был захвачен на поле битвы Карлом V и отправлен в Испанию в качестве пленника. Годом позднее его отпустили после того, как он отказался от прав на некоторые из принадлежавших ему территорий и от своих притязаний в Италии. Под принуждением Франциск согласился на сотрудничество в борьбе с Османской империей. Пока Франциск находился в заточении, в Стамбул был направлен французский посланник с поручением просить Сулеймана оказать содействие в освобождении короля и помочь в борьбе с Карлом. Но посланник вместе со своей свитой был убит губернатором Боснии. Впрочем, письмо Франциска все же оказалось в Стамбуле, и Сулейман дал на него благосклонный ответ. Оказавшись на свободе, Франциск нарушил обязательства, которые он дал Карлу, и в июле 1526 года вновь отправил султану письмо, в котором выразил надежду на то, что в будущем сумеет его отблагодарить.

Не вполне понятно, считал ли Сулейман, что его теплые отношения с Франциском будут иметь следствием оказание практической помощи. Когда в 1526 году султан вторгся в Венгрию, у него были на то свои причины, и результаты недавно проведенных исследований говорят о том, что такие намерения возникли у него еще в 1521 году после закончившейся успехом осады Белграда. Победы Селима стабилизировали обстановку на восточных границах, к тому же война османских мусульман со своими единоверцами в Иране Сафавидов и в государствах мамлюков никогда не пользовалась популярностью среди военных империи. Как только в 1522 году рыцари-госпитальеры были изгнаны из своей базы на Родосе, вполне реальной стала возможность воспользоваться падением Белграда для вторжения в Венгрию.

После победы при Мохаче Сулейман двинулся в направлении венгерской столицы Буды и 11 сентября вошел в город. Современник султана Мехмеда II, король Матиаш Корвин, был щедрым меценатом и разборчивым коллекционером памятников итальянского искусства: изделий из ткани, керамики, золота, стекла, а также скульптуры. Он также был основателем знаменитой библиотеки. Владение трофеями уже несуществующих королевств стало красноречивым свидетельством превосходства османских завоевателей, которые вернулись в Стамбул с богатой добычей. Было захвачено множество рукописей: спустя столетия некоторые из них вернулись на Запад. Считается, что в 1887 году султан Абдул-Хамид II вернул Венгрии то, что еще оставалось. Однако кое-что, возможно, до сих пор хранится в библиотеке дворца Топкапа. Пара огромных бронзовых подсвечников, доставленных из кафедрального собора Девы Марии в крепости Буда, все еще стоят по обе стороны от места молений в Айя Софии.

Направления будущего конфликта Османской империи с австрийскими Габсбургами стали очевидными, когда после смерти короля Людовика появились два соперничающих претендента на венгерский трон. Венгерский сейм избрал преемником воеводу Трансильвании Иоанна Заполью, который являлся родственником

Людовика по линии жены и после состоявшейся в ноябре 1526 года коронации стал королем Венгрии. Между тем, эрцгерцог Фердинанд, который по праву своей супруги претендовал на троны Венгрии и Богемии, в октябре 1526 года был избран королем Богемии. В ноябре та фракция сейма, которая поддерживала Карла Y, избрала Фердинанда королем Венгрии. Опасения, которые внушала Османская империя, помогли ему взойти на оба трона, так как многие венгерские дворяне считали, что более всего этой угрозе способна противостоять династия Габсбургов. В сентябре 1527 года Фердинанд изгнал Заполью из Буды и после состоявшейся 3 ноября коронации стал королем Венгрии.

Для турок смерть Людовика во время битвы при Мохаче все изменила, поскольку теперь им противостояла не крайне ослабевшая после правления Матиаша Корвина независимая Венгрия, а династия, столь же честолюбивая, как и их собственная. Теперь Фердинанд стал воплощением врага Османской империи в Центральной Европе, и в последнее время приводятся доводы в пользу того, что раньше или позже все равно созрели бы условия, заставившие турок действовать более энергично в отношении Габсбургов на всем протяжении их общей границы. Карл не мог оказать Фердинанду никакой помощи в борьбе с турками, поскольку в 1527 году ему пришлось снова защищаться от нападений лиги, которую возглавила Франция, чтобы оказать сопротивление господству Габсбургов в Европе. Печальным результатом этой борьбы стало то, что в мае того же года его войска разграбили Рим, а папа, который присоединился к лиге, был взят в плен. В 1528 году французы взяли в осаду Неаполь, а в 1529-м, для того, чтобы развязать себе руки и заняться религиозными волнениями, вызванными Реформацией, Карл заключил Камбрейский мирный договор с Франциском, который вновь отказался от своих притязаний на итальянские земли.

Предъявление Фердинандом прав на венгерский трон определило новое направление в османской политике. После того как потерпевший поражение Заполья удалился из Буды и отправился сначала в Трансильванию, а затем в Польшу, он вступил в переговоры с Сулейманом, которые привели к тому, что в феврале 1528 года между ними был заключен союз. Одержав победу при Мохаче, Сулейман считал, что он как завоеватель вправе распоряжаться венгерской короной, и пообещал ее (но не территорию королевства) Заполье. Султан проявил коварство, поскольку считал царствование Запольи временной мерой, направленной на то, чтобы стабилизировать ситуацию в Венгрии до тех пор, пока он не сможет сам бросить вызов Фердинанду. 10 мая 1529 года Сулейман выступил со своей армией в поход на Вену. По дороге, в Мохаче, Иоанн Заполья был коронован и получил корону почитаемого всеми короля средневековой Венгрии, святого Стефана. Целью этого символического акта было противодействие притязаниям Габсбурга на венгерский трон. Затем у Фердинанда снова отобрали Буду, и Заполья был возведен на венгерский трон. И в австрийских владениях Габсбургов, и в самой Венгрии у Фердинанда было слишком мало людских ресурсов и денег, поэтому весной 1528 года он направил в Стамбул посланников, которые должны были вести переговоры о мире. Но они вернулись домой с пустыми руками.

Действия османской армии в Венгрии всегда были сопряжены с большими трудностями. По равнинам Центральной Европы течет множество больших рек (крупнейшая из которых Дунай), благодаря которым почва на протяжении значительной части года была раскисшей от воды и только в современную эпоху дренажные системы облегчили передвижение по этим землям. Предпринятый в 1529 году поход на Вену изобиловал трудностями, связанными с вопросами снабжения, что было вызвано проливными дождями и паводками. По этой причине войскам султана потребовалось четыре месяца, чтобы преодолеть расстояние от Стамбула до Буды, и еще две недели, чтобы подойти к Вене, куда они прибыли в последние дни сентября. Коммуникации османской армии были слишком растянуты, а сами войска измотаны. Хотя перед осадой стены города были лишь слегка отремонтированы, они выдержали натиск османской армии, но только через три недели Сулейман отдал приказ об отступлении. Его промокшая, испачканная грязью армия вернулась в Белград, а затем и в Стамбул. Для современников, как и для более поздних комментаторов, эта осада Вены (как и та, которая была предпринята в 1683 году во время войн, положивших конец османскому владычеству в Венгрии) стала символом агрессивной политики мусульман в отношении христианского мира и определила их отношение к мусульманскому соседу, которым являлась Османская империя.

Оловянная миниатюра Сулеймана Великолепного

Оловянная миниатюра Сулеймана Великолепного

Оловянные миниатюры Сулеймана Великолепного (Источник)

В 1532 году Сулейман возглавил проведение еще одной военной кампании в Венгрии, но чтобы подойти к Вене, его войскам надо было взять находившийся в 80 километрах к югу от столицы городок Кёжег (Еюнс), который капитулировал только после трех недель осады. Сулейман согласился оставить во владении Фердинанда северную и западную Венгрию (тогда эта местность называлась «Королевской Венгрией»), но не отказался от своих интересов в этом районе. Летом того же года османская эскадра, находившаяся у берегов Пелопоннеса, подвергалась постоянным атакам армады Габсбургов, под командованием находившегося на службе у Карла талантливого генуэзского адмирала Андреа Дорна, который захватил порты Нафпактос и Корон. Эти неудачи заставили Сулеймана усилить свой флот и назначить главным адмиралом Хайреддина-реиса (его из-за рыжей бороды называли «Барбароссой»), корсара с острова Лесбос, который совершал набеги из Алжира и поступил на службу к Селиму I незадолго до его смерти. Вскоре Нафпактос и Корон были отвоеваны.

После состоявшихся в 1533 году переговоров о перемирии с Фердинандом султан Сулейман направил Ибрагима-пашу на восток. В 1524 году умер шах Исмаил из династии Сафавидов, политика и действия которого так раздражали Селима I. Тогда же его десятилетний сын и наследник Тахмасп стал жертвой борьбы за власть, разгоревшейся между вождями секты кызылбашей, поддержкой которых пытались заручиться Сафавиды. Эти распри и частые набеги узбеков на территории Сафавидов ослабили государство, построенное Исмаилом, и уменьшили возможность вторжения Сафавидов в османскую Малую Азию. Османы и узбеки понимали, что их общей целью является раскол державы Сафавидов. В 1528 году губернатор Багдада заявил о том, что он подчиняется Сулейману, но вскоре его убили, и власть Сафавидов была восстановлена. Конфигурация границы между Османской империей и государством Сафавидов изменилась, когда персидский губернатор провинции Азербайджан перешел на сторону султана, а курдский эмир находившегося западнее озера Ван Битлиса переметнулся к шаху. Но когда в конце 1533 года Ибрагим-паша со своей армией прибыл в этот регион, Битлис снова был в составе Османской империи.

Зиму Ибрагим-паша провел в Алеппо, а летом 1534 года он взял столицу шаха Тахмаспа, город Тебриз. Столкновению с османами Тахмасп предпочел бегство. Он, как и его отец, избегал противостояний, и эта тактика делала военную кампанию в Иране еще более неопределенной. Совершив трехмесячный переход через опаленную летним зноем Малую Азию, султан Сулейман прибыл в Тебриз, где находились Ибрагим и его армия. Они решили начать преследование шаха. Через два месяца, после долгого марша по заснеженным нагорьям юго-западного Ирана, османская армия подошла к Багдаду, и город капитулировал. Поскольку с середины VIII столетия и до 1258 года, когда моголы убили халифа, Багдад являлся столицей халифата, он представлял большое значение для османской династии, которая пыталась узаконить свои притязания на главенствующую роль в исламском мире. В те месяцы, которые Сулейман провел в Багдаде, он сделал чудесное открытие, которое было сродни открытию, сделанному султаном Мехмедом II, обнаружившим во время завоевания Константинополя гробницу мусульманского святого, Айюба Ансари. Религиозный правовед Абу Ханифа, основатель правовой школы, которую османы ценили выше трех других правовых школ суннитского ислама (Малики, Шафии и Ханбали, которые в арабских провинциях продолжали функционировать наряду со школой Ханафи), умер в Багдаде в 767 году н. э. Сулейман «повторно открыл» его гробницу и, подтверждая свою сакральную власть над Багдадом, восстановил ее, а рядом построил мечеть и богадельню [18] . Кроме того, Сулейман построил купол над гробницей теолога и мистика Абд аль-Кадира аль-Гилани, тем самым внеся его в число святых, почитаемых ортодоксальным исламом, и завершил начатое шахом Исмаилом строительство мечети, которая таким образом стала суннитской, а не шиитской. В ходе этой кампании, которую называют «кампанией двух Ираков» (т. е. «Ирака арабов» или Нижней Месопотамии и «Иранского Ирака» – горного района на востоке), самые главные святыни шиитского ислама (Наджаф, где был погребен зять Пророка Али и Карбала – место где находилась гробница сына Али, Хусейна), также оказались в руках осман. В письме Франциску I, Сулейман описал свое посещение этих святынь. Светское право Сулеймана на Багдад вскоре было оформлено посредством обнародования свода законов новой провинции, получившей такое же название, как и город. Во многом он напоминал кодекс Сафавидов, но бремя налогов стало легче, а те положения, которые победители-османы сочли незаконными, были отменены. Целью Сулеймана было показать то, что османское правосудие превосходит правосудие побежденных Сафавидов.

Столкновения осман с Габсбургами происходили в западной части Средиземного моря, а также в Венгрии и на Пелопоннесе. Еще в начале XV века Португалия стала создавать свои аванпосты на побережье Северной Африки, а Испания, захватив Гранаду и ее порты, сразу же сосредоточила свои усилия на осуществлении собственных агрессивных планов в отношении местного мусульманского населения. Крестовый поход Испании в Северную Африку назывался реконкистой на том основании, что эти земли когда-то были христианскими. Вступив в 1530 году на трон Священной Римской империи, Карл V считал, что это укрепляет его моральное право продолжить консолидацию испанской державы. Оказавшееся в изоляции мусульманское население Северной Африки взывало о помощи к султану (как к защитнику мусульман), и в результате, между Габсбургами и Османской империей началось яростное противоборство. В основе османской военно-морской стратегии в этих водах лежал многолетний опыт и навыки корсарских капитанов побережья Северной Африки, которых Османская империя нанимала на службу, чтобы перенаправить их энергию на борьбу с Испанией. Барбаросса был лишь самым известным из этих капитанов. Иногда корсары низвергали тех, кто нанимал их на службу, ради собственной защиты. Так в 1534 году Барбаросса захватил Тунис, которым правила мусульманская династия Хафсидов (в ответ на это Карл направил эскадру, которая должна была вернуть этот порт, и добился, чтобы на Ла-Голетте была построена большая крепость, которую защищал гарнизон, состоявший из христиан). Когда Османская империя стала постепенно распространять свое влияние на внутренние районы Северной Африки, местные мусульманские династии поняли, что степень их независимости определяют как Стамбул, так и Мадрид. Возможность аннексии Османской империей была столь же нежелательной перспективой для многих из них, как и для тех, кто правил в пограничных районах восточной и юго-восточной Малой Азии.

Сулейман и его советники приобрели большой опыт использования в своих целях длительного соперничества и вражды между Карлом V и Франциском I. В 1536 году имел место эпизод, который один современный историк назвал «фарсом противодействия туркам», имея в виду данное другим христианским монархам обязательство Франциска I оказать содействие защите Италии в случае высадки турок на ее территории. Еще до завоевания Константинополя турки предоставили венецианским и генуэзским купцам привилегии, которые назывались «капитуляциями», благодаря им позволялось основывать торговые сообщества. При мамлюках (а после их падения и при османах) французские, венецианские и каталонские купцы пользовались этими привилегиями в пределах Сирии и Египта, а в 1536 году французы вели переговоры о распространении действия своих привилегий на всю территорию Османской империи, взамен гарантируя предоставление туркам таких же привилегий на французских территориях. Такое подтверждение наличия особых отношений с Францией было одним из последних начинаний Ибрагима-паши, которого через месяц казнили. Но помимо торговли, цель данного соглашения состояла в том, чтобы боровшаяся с Габсбургами Османская империя получила союзника. Сулейман направил в Венецию посланника с предложением присоединиться к турецко-французскому союзу, но получил отказ. Венецианцы больше опасались Габсбургов, чем турок.

В целом, отношения Османской империи с Венецией по-прежнему не зависели от превратностей европейской политики, но постоянные столкновения сухопутных сил в Далмации и кораблей в Адриатике говорили о том, что эти отношения вступают в новую фазу. К тому же с казнью Ибрагима-паши Венеция лишилась друга при дворе султана. В 1537 году Сулейман выступил со своей армией в направлении находившегося на побережье Адриатики города Влёра, с явным намерением обрушиться на Италию с двух направлений, так как с юга ему должен был оказать содействие Барбаросса со своей эскадрой. Могла возникнуть возможность завоевать Рим, к чему, как опасались его жители, стремился Сулейман. В 1531 году во время беседы с венецианским послом при французском дворе Франциск I сказал, что цель Сулеймана состоит в том, чтобы подойти к Риму. Барбаросса опустошил местность, прилегавшую к Отранто, а султан Сулейман напал на венецианский остров Корфу, но когда стало ясно, что только длительная осада заставит крепость капитулировать, турки отступили. Прежние отношения взаимопонимания между венецианцами и турками были разрушены, и Венеция согласилась стать участницей Священной лиги, в которую входили Карл V и папа римский, и вступить в борьбу с Османской империей. 27 сентября 1538 года союзный флот под командованием Андреа Дориа столкнулся с османским флотом, которым командовал Барбаросса. Это случилось неподалеку от городка Превеза, находившегося на побережье Ионического моря, южнее Корфу. Победа Барбароссы выявила относительную слабость морских держав западного Средиземноморья. В 1539 году, после того, как прекратилась торговля с турками, которая была важнейшим условием процветания (в особенности закупки зерна, необходимого для того, чтобы накормить граждан Республики), Венеция запросила мира. Рухнули ее надежды на то, что союз христианских государств будет способствовать достижению стоявшей перед ней стратегической цели: защите уязвимых прибрежных аванпостов Венеции от нападений осман. Для Карла важнейшей целью была оборона западного Средиземноморья и Испании от опустошительных набегов североафриканских корсаров, которых поощрял и которым оказывал содействие Хайреддин Барбаросса. Для Венеции ценой мира, заключенного в конце 1540 года, стала передача османам крепостей, которые еще оставались у нее на Пелопоннесе (некоторые из них она удерживала на протяжении трех столетий), и выплата значительной контрибуции.

В то самое время, когда османский флот вел активные действия в Средиземном море, губернатор Египта, Хадим Сулейман-паша (незадолго до этого вернувшийся в Египет после участия в «кампании двух Ираков»), отплыл со своей эскадрой в Аравийское море, чтобы оказать помощь одному мусульманскому правителю. В 1535 году султан Гуджарата, Бахадур-шах, потерпел поражение от императора Великих Моголов Хумаюна и призвал на помощь португальцев. Он позволил португальцам построить крепость в Диу, на южной оконечности полуострова Гуджарат, которая стала перевалочным пунктом для доставки пряностей из Индии на Запад. Но как только опасность нападения Хумаюна миновала, он обратился к туркам, призывая их оказать ему помощь в борьбе с португальцами. Хадим Сулейман отплыл из Суэца с флотом из 72 судов и после девятнадцати дней плавания появился у берегов Гуджарата. Тем временем португальцы казнили Бахадур-шаха, а их прочная крепость устояла под обстрелом турецких пушек. Известие о том, что на помощь крепости спешит португальская эскадра, заставило Хадима Сулеймана снять осаду и отправиться домой. Несмотря на то что его военная экспедиция закончилась неудачей, она оказалась поворотным моментом турецко-португальского соперничества в этом регионе, продемонстрировав, что османский флот способен пересекать Аравийское море. По пути в Диу Хадим Сулейман взял порт Аден, и на юге Аравийского полуострова была создана провинция Йемен, которая имела важное стратегическое значение. Впрочем, Османская империя довольно слабо контролировала эту провинцию.

Вскоре, благодаря дипломатическим усилиям, турки получили контроль над морскими путями в Красное море. Вслед за окончанием кампании 1538 года Османская империя и Португалия обменялись посланниками; были признаны сферы торговых интересов этих двух государств и достигнута договоренность о безопасности их купцов.

После 1532 года ситуация в Венгрии зашла в тупик: неудачной оказалась вторая попытка осман захватить Вену, но и Фердинанд находился не в том положении, чтобы помышлять о нападении на Османскую империю. Вассал султана, воевода Молдавии Петр Рареш подозревался в сговоре с Габсбургами, и в 1538 году султан во главе армии, которая была направлена против него, взял бывшую молдавскую столицу Сучаву и временно сместил Рареша. Он также аннексировал южную Бессарабию, обширную часть побережья, протянувшуюся от устья Дуная до устья Днестра, которую турки называли Букак, и оккупировал северный берег Черного моря от Днестра до Буга с фортом Канкерман (который стоял на том месте, где сейчас находится Очаков) в устье Днепра. Контроль над этой территорией имел стратегическое значение для перехода из Крыма татарской кавалерии, являвшейся важнейшим компонентом османской армии. На Днестре стояла крепость Бендер, украшенная надписью с поразительно самоуверенным обращением Сулеймана к покоренным (или частично покоренным) государствам, Сафавидам, Византии и мамлюкам: «В Багдаде я шах, в византийских пределах кесарь, а в Египте султан».

В 1538 году Иоанн Заполья и король Фердинанд заключили пакт. Они договорились о том, что каждый из них должен носить титул короля в своей части Венгрии, но когда Иоанн умрет, его территория перейдет к Фердинанду. Иоанн Заполья умер 22 июля 1540 года, через две недели после рождения своего сына, которого назвали Иоанном Сигизмундом. Спеша извлечь выгоду из этой неожиданной ситуации до того, как на нее последует реакция турок, Фердинанд взял город Буда в осаду. Поскольку Фердинанд был братом Карла V, его восхождение на трон Венгрии привело бы к расширению Священной Римской империи, что не могло понравиться Сулейману, поэтому он пообещал свое покровительство инфанту Иоанну Сигизмунду и весной 1541 года приступил к урегулированию спорных вопросов с Фердинандом. Сняв осаду Габсбурга с Буды, он передал центральную Венгрию под прямое управление Османской империи. Фердинанд сохранял за собой западную и северную части бывшего Венгерского королевства, а Иоанну Сигизмунду (с епископом Георгом Мартинуцци в качестве регента) была передана Трансильвания, которой он должен был править как вассал Османской империи.

Отношения Стамбула с вассальной Трансильванией весьма отличались от отношений с такими давними вассалами, как Молдавия и Валахия. Первоначально, в середине XVI века, никакие османские войска в Трансильванию не вводились. Воевода Трансильвании избирался местным законодательным собранием и его кандидатуру утверждал султан, тогда как воеводы Молдавии и Валахии назначались султаном. К тому же, от воеводы Трансильвании не требовалось посылать своих сыновей ко двору султана в качестве заложников. Величина ежегодной дани для Трансильвании была меньше, чем для дунайских княжеств, и в отличие от них, ей не надо было предоставлять Стамбулу товары или услуги.

Первые годы правления Сулеймана были отмечены необычными праздненствами и триумфальными шествиями, которые во многих отношениях противоречили прежней практике. Стамбульский ипподром снова стал ареной развлечений и пышных зрелищ, каким он и был во времена Византии. Здесь проводились все самые значительные церемонии, связанные как с жизнью, так и со смертью: от свадеб представителей правящей династии и торжеств по случаю обрезания до публичных казней инакомыслящих проповедников. Первым таким событием было состоявшееся в 1524 году бракосочетание сестры Сулеймана, Хатидже и его фаворита, Ибрагима-паши. Публичные празднования продолжались пятнадцать дней. В 1530 году вслед за проведением обряда обрезания младших сыновей Сулеймана, Мустафы, Мехмеда и Селима (будущего султана Селима II), начались торжества, которые продолжались сорок дней. Этот последний случай представил несравненную возможность недвусмысленно заявить о могуществе османской династии. Шатры побежденных соперников (Аккоюнлу, Сафавидов и Мамлюков) выставили напоказ толпе, а во время пира являвшиеся заложниками принцы из правящих династий Аккоюнлу, Мамлюков и Дулкадира были демонстративно посажены рядом с султаном.

Будучи великим визирем и зятем султана, Ибрагим-паша руководил и наслаждался этими дорогостоящими представлениями, а возложенные на него обязанности по надзору за проводившимися с 1525 по 1529 год работами по обновлению дворца Топкапы позволили ему проявить еще большую расточительность. Построенный при Мехмеде II зал заседаний совета и сокровищница были разрушены, а на их месте были построены гораздо более вместительная восьмикупольная сокровищница и примыкавший к Башне Правосудия трехкупольный зал заседаний совета. Заметным улучшением планировки дворца стала масштабная перестройка Зала Прошений, расположенного на входе в третий двор. Это отдельно стоящее строение и ныне препятствует прямому доступу посетителей к центральной части дворца. Роскошный декор и мебель этого зала были отмечены современниками, которые видели в нем изысканную гармонию серебра и золота, драгоценных камней, вычурных тканей и мрамора. Прибывший в Стамбул вскоре после того, как с Францией было подписано соглашение о капитуляциях, французский антиквар Пьер Жиль описывает, как султан принимает послов, сидя на низком диване «…в небольшом помещении из мрамора, украшенном золотом и серебром и наполненном сверканием бриллиантов и драгоценных камней. Это помещение для парадных приемов обрамляет галерея, которую поддерживают колонны из прекрасного мрамора, капители и подножья которых полностью покрыты позолотой».

Султан и великий визирь были хорошо осведомлены о том, что происходило на Западе, и в 1530 году они быстро получили подробное описание великолепной церемонии, в ходе которой папа Клемент VII возложил на голову Карла V корону императора Священной Римской империи. Столь же быстро они истолковали это как стремление подкрепить притязания императора Священной Римской империи, который видел себя новым цезарем. Султан Мехмед II стремился стать владыкой мира. В нем видел своего соперника Матиаш Корвин, который в свое время был самой могущественной фигурой в Центральной Европе и считал себя новым Геркулесом или Александром Великим (с последним сравнивал себя и сам Мехмед, а также, по свидетельствам венецианских послов XVI века, Селим I и Сулейман). Сулейман не мог оставить этот явный вызов без ответа. В Венеции Ибрагим-паша заказал золотой шлем с четырьмя накладными коронами, увенчанными плюмажем. В мае 1532 года, когда султан во главе своей армии двигался в направлении Венгрии, этот шлем был доставлен в Эдирне из платившего Османской империи дань портового города Дубровник на Адриатике. Этот шлем с коронами изредка демонстрировался на приемах, которые давал Сулейман, и играл свою роль в тщательно продуманных триумфальных парадах, проводившихся во время военных походов: к удовольствию иностранных послов и других наблюдателей, султан любил производить впечатление своей мощью. Посланники Габсбурга, которых Сулейман принял в Нише, судя по всему не знали, что тюрбан является головным убором султанов, и сочли, что эта безвкусная регалия и является османской имперской короной. Ни выбор времени, когда Ибрагим-паша заказал этот шлем, ни его форма не были случайными. Шлем-корона имел черты сходства с короной императора, а также с папской тиарой. Но самое главное, он символизировал вызов их могуществу.

Агостино Венециано. Портрет султана Сулеймана I Великолепного

Агостино Венециано. Портрет султана Сулеймана I Великолепного. (Источник)

Ибрагим был султану как брат, являлся его личным советником и высшим государственным чиновником, но вследствие этой близости он нажил себе врагов. В 1525 году его дворец на Ипподроме был разграблен во время мятежа янычар в Стамбуле, который, возможно, был спровоцирован его соперниками. В отношении шлема-короны государственный казначей критиковал Ибрагима за расточительность, которую тот проявил, заказав шлем во время проведения дорогостоящей военной кампании. Отсутствие упоминаний шлема-короны в турецких письменных источниках того времени и в художественных миниатюрах указывает на то, что его покупка вызывала неодобрение. Государственный казначей сделал Ибрагиму выговор за то, что расширение «кампании двух Ираков» обошлось слишком дорого, и Ибрагиму пришлось использовать все свое могущество и положение, чтобы добиться казни государственного казначея.

Отношения между Сулейманом и Ибрагимом напоминали отношения между султаном Мехмедом II и его фаворитом, великим визирем Махмуд-пашой Ангеловичем. Сулейман сумел оказаться таким же безжалостным, как его прадед, и Ибрагим, как и Махмуд-паша, был неожиданно казнен по прихоти своего господина. Это случилось в марте 1536 года, вскоре после того, как он вернулся с «кампании двух Ираков». Султан предоставлял ему, как великому визирю, полную свободу действий, как в общественной, так и в личной жизни, теперь же он был погребен в безымянной могиле. При жизни Ибрагима называли «Макбул» (т. е. «Фаворит»), но после смерти игра слов сразу же изменила это прозвище на прозвище

«Мактул» (т. е. «Казненный»), Его мало кто оплакивал: после его смерти толпа разбила три классические бронзовые статуи, которые в 1526 году он привез из дворца Матиаша Корвина в Буде и установил возле своего дворца на Ипподроме. Казнь Ибрагима ознаменовала окончание первого этапа правления Сулеймана.

В годы своего пребывания на посту великого визиря у Ибрагима-паши была соперница, которая так же, как он, претендовала на привязанность Сулеймана. Это была девушка-рабыня Хюррем Султан, родом из Рутении [19] , известная на Западе под именем Роксолана. Для Сулеймана она стала хасеки, то есть фавориткой. Первого ребенка она родила Сулейману в 1521 году, а в 1534 году, уже после того, как она произвела на свет шестерых детей, пятеро из которых были сыновьями, он женился на ней, причем в очень торжественной обстановке. Вот как описывает эту свадьбу один европейский очевидец:

Церемония проходила в Сераглио, и празднества были вне всяких сомнений великолепными. При стечении народа совершалось шествие тех, кто преподносил подарки. Вечером главные улицы ярко освещены, везде звучит музыка, и повсюду пируют. Дома украшены гирляндами, и везде есть качели, на которых люди могут часами качаться, получая от этого большое удовольствие. На старом ипподроме установлена большая трибуна: это место зарезервировано для императрицы и ее дам, скрытых за позолоченной решеткой. Отсюда Роксолана и придворные дамы следят за большим турниром, в котором участвуют христианские и мусульманские рыцари, за выступлениями акробатов и жонглеров, а также за шествием диких зверей и жирафов, у которых такие длинные шеи, что, кажется, они достают ими до небес.

Согласно описанию одного венецианского посла, Хюррем Султан была «молода, но не отличалась красотой, хотя и была привлекательной и изящной». Сулейман был серьезно влюблен в нее, и однажды она заменила ему все остальные привязанности, и он стал верен ей одной. Его женитьба на освобожденной рабыне была таким же нарушением обычаев, как и быстрое выдвижение Ибрагима-паши на пост великого визиря.

Приобретение женщин (либо в качестве военной добычи, либо через работорговлю) для частного хозяйства султана и других состоятельных и могущественных турок имело много общего с набором юношей, посредством которого османы снабжали империю солдатами и администраторами. Слово гарем, под которым и понималось это частное хозяйство (с арабского языка это слово буквально переводится как «место, которое освящено и защищено»), в то время обозначало как покои, отведенные женщинам во дворце, так и самих женщин, в собирательном значении. Поскольку их империя была «в большей степени исламской», османы взяли на вооружение практику других мусульманских династий и стали позволять своим наложницам, а не законным женам, вынашивать потомство султана. Репродуктивная политика османской династии обладала одной уникальной чертой, которая состояла в том, что со времени правления Мехмеда II, если не раньше, наложницам разрешалось произвести на свет только одного сына. Впрочем, они могли рожать дочерей, но только до тех пор, пока рождение сына не пресекало их детородную функцию. По всей вероятности, это достигалось с помощью полового воздержания или предохранения, впрочем мы не знаем, какие именно методы могли использоваться. Простое происхождение и «необремененное» материальными заботами положение наложниц означало, что в отличие от невест султанской крови, которые в ранний период Османской империи преследовали собственные династические цели, наложницы таковых не имели и не могли стать потенциальными проводниками политики иностранных держав или устремлений гипотетических соперников османских султанов. Логика политики «одна-мать-один-сын» заключалась в том, что поскольку все сыновья умершего султана теоретически имели равные шансы унаследовать трон отца, решающей становилась та степень, до которой матери могли повысить шансы своих сыновей. Пока османские принцы служили в провинциях в качестве принцев-губернаторов, их матери играли первостепенную роль в подготовке их восхождения на трон. Однако если наложница производила на свет сразу двух принцев, ей надо было выбрать, с кем из них она вступит в союз и будет вести неизбежную борьбу за престолонаследие.

Брак Сулеймана с наложницей был довольно скандальным событием, но еще более скандальным оказалось его пренебрежение к правилу «одна-мать-один-сын». Хюррем обвинили в том, что она его околдовала. После заключения брака она со своими детьми переехала из Старого дворца во дворец Топкапы, где ее покои в гареме примыкали к покоям султана, что стало еще одним нововведением, которое многими было встречено с неодобрением. Помещения дворца Топкапы, отведенные прежними султанами под гарем, были сравнительно небольшими, и Ибрагим-паша осуществлял надзор за расширением помещений, в которых должна была разместиться новая «султанская семья» и ее слуги. Когда они были в разлуке, Хюррем писала Сулейману письма, как в прозе, так и в стихах, и когда он находился на войне, она снабжала его ценными сведениями о дворцовых делах. По всей видимости, в 1525 году она написала ему следующие строки:

Мой Султан, нет границ сжигающей меня тоске разлуки. Пощадите несчастную и не откажите ей в Ваших великодушных письмах. Дайте моей душе получить хоть какое-то утешение от письма… Когда читают Ваши великодушные письма, Ваш слуга и сын Мир Мехмед и Ваша рабыня и дочь Михримах плачут и стонут от тоски по Вас. Их плач сводит меня с ума, и все мы словно в трауре. Мой Султан, Ваш сын Мир Мехмед и Ваша дочь Михримах и Селим-хан и Абдулла посылают Вам множество и поклонов, и падают лицом в пыль, по которой ступали Ваши ноги.

Хотя Хюррем Султан занимала в жизни Сулеймана совершенно недосягаемое для других место, она ревновала его к Ибрагим-паше, поскольку тот был в близких отношениях с наложницей Махидевран, матерью старшего сына Сулеймана, Мустафы. Когда Хюррем узурпировала то место, которое занимала Махидевран, положение Мустафы, который был явным наследником престола, изменилось в пользу сыновей Хюррем. Заключение брака между Сулейманом и Хюррем окончательно решило судьбы Махидевран и Мустафы, и у Хюррем остался только один соперник – Ибрагим. Её подозревают в причастности к принятию решения о казни Ибрагима, и в пользу этих подозрений приводятся убедительные косвенные доказательства.

Победа османской армии над войсками Сафавидов при Багдаде и победа османского флота над флотом Священной лиги при Превезе, перемирие с португальцами после военной кампании в Диу и аннексия значительной части Венгрии – все это обеспечило лишь временный перерыв в военных действиях. Не прошло и нескольких лет, как активные действия на всех фронтах возобновились. В 1542 году Габсбург предпринял атаку на Пешт, находившийся на другой стороне Дуная, напротив Буды, но она была отражена местными турецкими силами, а в следующем году Сулейман снова выступил в поход на запад и взял несколько стратегически важных крепостей, которые затем вошли в состав провинции Буда. Успехи османской армии заставили Фердинанда просить мира, и в 1547 году великий визирь Рустем-паша (который в 1539 году женился на дочери Сулеймана, принцессе Михримах) заключил с австрийцами пятилетнее перемирие. Хотя Фердинанд все еще удерживал самые северные и западные районы бывшего Венгерского королевства, перемирие накладывало на него унизительное обязательство платить султану ежегодную дань.

В течение некоторого времени перемирие 1547 года оставалось в силе, но благодаря интригам фактического правителя Трансильвании, епископа Мартинуцци, эта область была передана Фердинанду, который таким образом присоединил к своим владениям значительную часть средневекового Венгерского королевства. Возмездие Османской империи не заставило себя долго ждать. Губернатор Румелии, Соколлу Мехмед-паша, со своими войсками вошел в Трансильванию, чтобы взять в осаду столицу этой области, Тимишоару. По пути он взял несколько важных крепостей. Прибытие подкреплений и окончание благоприятного для военных действий времени года на некоторое время спасли город, но в 1552 году он пал и стал центром новой османской провинции Темешвар, включавшей в себя западную часть Трансильвании. В том же году турки, несмотря на яростный штурм, не смогли взять находившуюся северо-восточнее Буды крепость Эгер, но другие крепости, которые они заполучили, надолго укрепили их владычество в этом регионе. Теперь две провинции (Буда и Темешвар) находились под прямым управлением Османской империи, и впервые Османская Венгрия стала компактным территориальным образованием, защищенным непрерывной цепью крепостей, некоторые из которых были недавно построены, но большинство было захвачено у венгров.

Чтобы осуществлять свое правление в Венгрии, и Габсбурги и османы вынуждены были идти на компромиссы. Поскольку ни одна из этих двух империй не могла только своими силами аннексировать, управлять и защищать Венгрию, им приходилось полагаться на венгерских дворян, уцелевших после разгрома при Мохаче. В эпоху Реформации многие из этих дворян стали протестантами, и если Фердинанд и его правительство желали возложить на них часть обязанностей по защите страны от нападений турок, то в обращении с ними они должны были проявлять осмотрительность. Турки сумели использовать в своих целях раскол между католиками и протестантами, как раньше они сумели использовать раскол между католиками и православными, но, как и Габсбурги, они были вынуждены прибегать к помощи все еще могущественных дворян, которые продолжали выполнять многие из повседневных функций управления Османской Венгрией, как они это делали в «Королевской Венгрии».

После того как перемирие 1547 года стабилизировало обстановку на северо-западных рубежах, султан Сулейман приступил к осуществлению очередной военной кампании против Ирана, так как в это время на сторону Османской империи перешел брат шаха Тахмаспа, Алкас Мирза, который был губернатором иранской провинции Ширван, находившейся на Кавказе, к западу от Каспийского моря. Его отношения со старшим братом всегда были непростыми. Когда Тахмасп направил войска, чтобы умиротворить своего непокорного брата, Алкас Мирза бежал в Стамбул через крымский порт Феодосию. В 1548 году Сулейман заранее известил Алкаса Мирзу о том, что он начинает военную кампанию, но хотя османская армия и подошла к Тебризу, она из-за недостатка в снабжении отказалась от осады города. Стало ясно, что Алкас Мирза не пользуется поддержкой местного населения и не стремится узурпировать власть, принадлежавшую Тахмаспу. Сулейман вернулся домой ни с чем, если не считать захвата приграничного города Ван и богатых трофеев, среди которых был шатер, изготовленный по заказу шаха Исмаила. Этот шатер был одной из тех принадлежавших Тахмаспу вещей, которые он очень высоко ценил. Алкас Мирза исповедовал суннитский ислам, но это оказалось не более чем прагматичным жестом, так как вскоре он вернулся домой. Впрочем, были люди, считавшие, что причиной тому был великий визирь Рустем-паша, который усомнился в его преданности Сулейману. Алкас Мирза отправил Тахмаспу письмо, в котором просил о помиловании, но в начале 1549 года он был убит по приказу брата.

Воспользовавшись нежеланием турок воевать на своих негостеприимных рубежах, Тахмасп выступил в поход с целью вернуть недавно потерянные территории. Возмездие Сулеймана последовало в 1554 году, когда он снова лично возглавил свою армию в ее походе на восток. Ереван (столица современной Армении) и южнокавказский Нахичевань стали пунктами наибольшего продвижения его армии. В ходе этой кампании турки, подражая своим соперникам, применяли тактику выжженной земли в тех приграничных районах, откуда Сафавиды начинали свои набеги. Первый официальный мирный договор между этими двумя государствами (Амасьяский договор) был подписан в 1555 году. По его условиям за турками оставались ранее завоеванные ими территории Ирака. Однако ни вторая, ни третья Иранские кампании Сулеймана не принесли долговременных приобретений и казалось, лучшее, на что могут надеяться обе стороны это мирное сосуществование.

В Средиземном море также наблюдалась тупиковая ситуация. В 1541 году предпринятой Карлом V попытке отобрать Алжир у наместника Барбароссы, Хадима Хасана-аги помешала только неожиданно разыгравшаяся буря, которая спасла значительно уступавших числом защитников-мусульман от нападения могучей испанской армады. С другой стороны, все годы противостояния Османской империи и Габсбургов в западном Средиземноморье североафриканские капитаны османского флота совершали частые и опустошительные набеги на северное побережье Средиземного моря. Так, в 1543 году пострадали итальянские острова и побережье Неаполя.

В 1551 году порт Триполи (который для Карла удерживали базировавшиеся на Мальте рыцари-госпитальеры) был взят в осаду и захвачен в ходе совместной операции, проведенной эскадрой османского имперского флота и эскадрой под командованием еще одного легендарного корсара, Тургуда-рейса. Связанные обязательствами своего договора с Карлом, по которым они должны были защищать Триполи, находившиеся на Мальте рыцари-госпиталье-ры с большим беспокойством отнеслись к присутствию осман в этой крепости. Весной 1560 года объединенная эскадра Испании и госпитальеров подошла к находившемуся западнее Триполи острову Джерба, на котором испанцы и рыцари построили мощную крепость. Планировалось, что эта крепость станет передовым постом, необходимым для вытеснения турок из этой части Средиземного моря, но высланная из Стамбула эскадра взяла ее в осаду и захватила остров. Казалось, что морское могущество Османской империи безгранично. Наступил мир, который продолжался несколько лет, но в 1565 году ситуация изменилась. Тогда закончилась неудачей предпринятая турками осада твердыни мальтийских рыцарей. Как и все прежние поражения турок, эта их неудача была объявлена предзнаменованием триумфа христианства и стала той соломинкой, за которую ухватились западные державы, пытавшиеся найти хоть какое-то утешение после провала своей стратегии в бассейне Средиземного моря.

Для турок обеспечение безопасности в Аравийском море и на его побережьях было грандиозной задачей и суровым испытанием для их честолюбия, во время которого стал очевиден потенциал их военного флота и пределы его возможностей. Османские суда все еще уступали португальским и больше подходили для прибрежного плавания, а не для переходов через океан. После военной экспедиции в Диу и достижения компромисса с португальцами относительно судоходства в Аравийском море соперничество между двумя державами развернулось в районах более близких к Османской империи и особенно в Персидском заливе. Расположенный в устье залива, порт Басра был взят турками после падения Багдада. Этот порт давал еще один выход в Аравийское море и находился ближе к Индии, чем уже имевшиеся у турок порты Суэц и Аден, к тому же данное место было весьма удобно для строительства верфи. Но, к сожалению, начиная с 1515 года португальцы удерживали находившийся на острове центр торговли Ормуз и таким образом контролировали проливы, соединявшие Персидский залив с Аравийским морем, и менее опасный проход к южному побережью Ирана Сафавидов и к сказочным землям Востока.

В 1552 году бывалый моряк, Пири-реис отправился в плавание из Суэца, получив инструкции взять как Ормуз, так и Бахрейн, который являлся центром торговли жемчугом и еще одним владением португальцев. Он захватил город Ормуз, но был потерян корабль, который вез снаряжение, и он остался без средств, необходимых для того, чтобы совладать с крепостью. Он прервал свою экспедицию и, разграбив находившийся поблизости остров Кешм, отплыл со своей добычей в Басру. Вершины своей карьеры Пири-реис достиг под покровительством Ибрагима-паши, но Ибрагим-паша давно был мертв, а сам Пири-реис был не в состоянии убедить правящие круги в ценности того, что он уже сделал. Невыполнение этого задания закончилось для него казнью. Это был безвременный конец одного из величайших людей своего времени и еще одно наглядное доказательство того, что Сулейман способен проявить безжалостность, если сочтет это нужным.

Вскоре после казни Пири-реиса турки основали провинцию Лахса на южном, аравийском берегу залива, которая должна была стать наземной базой для поддержки военно-морских операций против португальцев. В 1559 году была предпринята комбинированная операция сухопутных сил, вышедших из Лахсы, и военно-морских сил, отплывших из Басры. Целью этой операции был захват Бахрейна, правитель которого в течение многих лет лавировал между своими могущественными османскими и португальскими соседями. Отплыв из Ормуза, португальская эскадра отразила нападение турок на главную крепость Бахрейна, Манаму, но перед угрозой надвигающейся катастрофы турки успели заключить ставшую для них утешением договоренность, согласно которой обе стороны переходили к стратегическому отступлению, и начиная с 1562 года стали обмениваться посланниками. Как и в других регионах, в Персидском заливе был достигнут компромисс: португальцы продолжали контролировать морской проход через залив, а турки – сухопутный караванный маршрут, который заканчивался в Алеппо.

Как и Персидский залив, Красное море отличалось длинной береговой линией, на которой было мало приемлемых якорных стоянок. Сохранение присутствия в этих негостеприимных землях зависело от снабжения, осуществление которого было настоящим кошмаром. Как и в других периферийных регионах империи, зона распространения османской юрисдикции за стенами нескольких крепостей резко сокращалась. Так, их новая провинция Лахса (как и Йемен) сначала была «провинцией на бумаге», поскольку там туркам постоянно причиняли беспокойство непокорные арабские племена, которые не привыкли к сильной центральной власти и всеми способами мешали туркам осуществлять свое правление. Но они были достаточно реалистичны, чтобы это стало для них неожиданностью. Утверждение в качестве провинций регионов, где имперская власть оказывала лишь незначительное воздействие на местное население, жившее за пределами закрытых районов, было жестом, направленным на то, чтобы упорядочить и классифицировать османское общество и создать структуру управления. Турки всегда опасались чрезмерного расширения и прекрасно знали о своей неспособности ввести прямое правление в обширных и «пустых» внутренних районах той ограниченной территории, которая была им нужна для достижения стратегических целей.

Земли за южным пределом распространения власти мамлюков в Египте (Асьют на Ниле) тоже являлись неизведанной областью. Между Асьютом и Первым порогом, расположенным к югу от Асуана, лежала Нубия, а за ней султанат Фундж. Еще южнее находилась Абиссиния с преимущественно христианским населением. В своем докладе 1525 года о деятельности португальцев в Индийском океане капитан Селман-реис рекомендовал султану взять под свой контроль Абиссинию, Хабеш, как ее называли турки. Под Абиссинией он имел в виду западное побережье Красного моря, Баб-эль-Мандебский пролив и южный берег Аденского залива. Он полагал, что это необходимо для того, чтобы вырвать торговлю пряностями из-под контроля португальцев. Он отмечал слабость как христианских, так и мусульманских племен этого региона и предлагал завоевать земли, лежавшие между островной крепостью Суакин, которую турки удерживали, начиная с 20-х годов XVI века, и расположенным на Ниле перевалочным пунктом Атбара, который был центром торговли слоновой костью и золотом. В то время не было предпринято никаких действий, но в 1555 году отчасти в ответ на продвижение Фунджа в северном направлении османская политика изменилась. В том же году помощник губернатора Йемена, Ёздемир-паша, который прежде служил мамлюкам, был назначен губернатором еще не существующей провинции Хабеш, но военная кампания, которую планировалось провести в верхнем течении Нила, закончилась так и не начавшись, так как войска, выступившие из Каира, отказались идти дальше Первого порога. Спустя два года армия была доставлена морем из Суэца в Суакин, а оттуда еще дальше на юг, в Митсиву, город, служивший портом на Красном море для находившейся вдали от побережья Асмары, которая была захвачена Оздемиром-пашой и его войсками. Хотя и с большим опозданием, но все же был выполнен предложенный Селман-рейсом план, целью которого было закрыть для португальцев Красное море. Турки взяли под свой контроль взимание таможенных сборов с прибыльной торговли, которая проходила через их порты, расположенные на берегах Красного моря.

Османская империя была не одинока в своем стремлении сделать Индийский океан открытым для торгового судоходства. Одним из ее наиболее значительных союзников был мусульманский султанат Асех, находившийся на северо-западе Суматры, где выращивали перец. Столкнувшись с угрозой португальской экспансии, Асех пытался получить военную помощь Османской империи. В 1537 и 1547 годах туда направлялись турецкие войска, чтобы помочь султану в его борьбе с португальцами, а в 1566 году Асех официально попросил защиты у Османской империи. Султан Асеха уведомил о том, что он считает султана Османской империи своим сюзереном, и упоминает его имя в пятничной молитве. Спустя почти год османская эскадра вышла из Суэца, чтобы оказать помощь Асеху, но к этому времени порты султаната были блокированы португальцами. До пункта назначения добрались два нагруженных пушками и военным снаряжением корабля и пятьсот солдат. Это было гораздо меньше того, что планировалось доставить в султанат. Недостаточное для решения такой задачи, как изгнание португальцев из их морей, присутствие турецкого отряда (как и активность османских вооруженных сил в Персидском заливе) являлось демонстрацией того, что в этом регионе португальцы не смогут действовать безнаказанно. Столь решительная защита турками своих торговых интересов привела к росту объема торговли пряностями, которая с середины XVI века проходила через Египет.

В 1547 году Иван IV стал «Царем Всея Руси». Церемония коронации проходила в столице Московского государства, находившейся вдали от степей северного Причерноморья, где жили занимавшиеся разбоем казаки и различные кочевые народы, которые пришли туда из Азии. В этом весьма нестабильном регионе турки поддерживали Крымское ханство, в котором жили татары, являвшиеся мусульманами. До самого начала XVI века Крымское ханство было верным союзником Московии и защищало их общие экономические и территориальные интересы от нападок Польско-Литовского государства и его степных союзников. Точно так же дополняли друг друга экономические интересы Османской империи и Московии, а отношения между этими государствами были дружественными: в 1498 году московским купцам было пожаловано право на свободную торговлю в пределах Османской империи. В годы правления Селима I посланники из Московии и Крыма вели активную дипломатическую борьбу, чтобы добиться расположения Стамбула. Тогда Московия боролась за то, чтобы получить свою долю в торговле мехами, которую Речь Посполитая вела с Османской империей, а татары опасались вторжения Московии в мусульманские земли. Коронация Ивана предупреждала мусульманских правителей степных татарских ханств (Крымского, Казанского и Астраханского, которые вели родословную от Чингиз-хана и по происхождению были выше Ивана) о том, что он им ровня.

Являясь взаимовыгодными, торговые контакты между московитами и османами продолжались до 1552 года, когда всего через пять лет после своей коронации Иван захватил Казанское ханство на реке Волге, а еще через четыре года завоевал Астраханское ханство, столица которого находилась в дельте Волги, на северо-западном берегу Каспийского моря. Московские князи давно вмешивались в политику Казани и Астрахани, но именно Иван IV сумел завоевать эти ханства, в обоих случаях поддерживая одну из противоборствующих местных группировок. Тем, кого они завоевывали, турки позволяли сохранять свои религиозные обычаи (хотя и в рамках определенных ограничений) и только со временем полностью вводили свою систему управления. Политика московитов в отношении первых аннексированных ими нехристианских и неславянских земель была бескомпромиссной, так как войти в состав Московии помимо всего прочего означало принятие православного христианства. Однако попытки принудительной христианизации своих новых мусульманских подданных встречали сопротивление местных жителей. Иногда московским миссионерам приходилось идти навстречу жалобам, исходившим из Османской империи и Крымского ханства, где были недовольны тем, что они подрывают веру мусульман.

Союз кавказской провинции Ширван с Османской империей, который был заключен в конце 40-х годов XVI века и просуществовал до 1551 года, когда шах Тахмасп снова оккупировал эту провинцию, заставил турок задуматься о глобальной стратегии на всем Кавказе, а завоевание московитами Казани и Астрахани стало первым явным признаком того, что интересы Османской империи и Московии не всегда совпадают. То что Астрахань оказалась в руках московитов, бросало тень на престиж Османской империи, так как это лишало защиты султана маршрут, проходивший через Астрахань, по которому суннитские паломники из Центральной Азии совершали переход к одному из черноморских портов, откуда продолжали свой путь на юг, в направлении Мекки. Чтобы противостоять угрозам османскому влиянию, которые уже стали появляться на этих рубежах, верфь в расположенном на малоазиатском побережье Черного моря Синопе увеличила количество строившихся на ней военных галер.

После первых лет царствования, у Сулеймана осталось пять сыновей: Мустафа, которого ему родила наложница Махидевран, а также Мехмед, Селим, Баязид и Джихангир, которых произвела на свет Хюррем Султан. Мехмед был старшим сыном Хюррем и считался современниками любимцем своего отца, но в 1543 году он преждевременно умер от оспы. В нарушение обычаев он был похоронен в Стамбуле, а не в Бурсе, которая обычно становилась для принцев местом упокоения. Его гробница находится в саду храмового комплекса Шехзаде, построенного Сулейманом в память о сыне. Это был самый первый важный заказ, который доверили Синану, великому турецкому архитектору XVI века. В более поздние годы царствования Сулеймана набор архитектурных и декоративных приемов, с которым экспериментировал Синаи, стал более ограниченным.

В 1553 году был казнен старший сын Сулеймана, принц Мустафа, в то время ему было уже под сорок. Первым султаном, казнившим своего взрослого сына, был правивший в конце XIV столетия Мурад I, который добился, чтобы непокорного Савджи предали смерти. Официальной причиной казни Мустафы было объявлено то, что он планировал узурпировать трон, но, как и в случае с казнью султанского фаворита, Ибрагима-паши, вина была возложена на Хюррем Султан, ее подозревали в коварстве по отношению к своему зятю и союзнику, великому визирю Рустем-паше. Нетрудно представить себе, как Хюррем Султан пускается во все тяжкие, чтобы сделать своего собственного сына наследником трона отца и, возможно, способствует тому, чтобы стареющий султан заподозрил Мустафу, который был весьма популярной фигурой, в том, что тот хочет заставить его покинуть трон, как это сделал отец Сулеймана, Селим I с дедом Сулеймана, Баязидом II. После случившейся несколькими годами ранее смерти принца Мехмеда регулярная армия действительно считала необходимым удалить Сулеймана от дел и изолировать его в находившейся южнее Эдирне резиденции Дидимотихон, по прямой аналогии с тем, как это случилось с Баязидом II. Независимо от того, какими были подлинные намерения Мустафы, Сулейман смог осуществить скорую расправу над ним без каких-либо угрызений совести, так как у него были другие сыновья, ни один из которых не обладал явным правом наследования трона. Мустафа был погребен в Бурсе и, чтобы успокоить тех многих, кто был недоволен столь безапелляционными действиями Сулеймана, он временно отстранил от дел Рустем-пашу. Вскоре, во время военной кампании против Ирана, в Алеппо умер принц Джихангир – искалеченный брат, особенно привязанный к Мустафе. Мечеть, которую Сулейман для него построил, хорошо видна из дворца. После последней реконструкции, проведенной в конце XIX века султаном Абдул-Хамидом II, ее внешний вид значительно изменился, но она все еще возвышается на склоне холма, в квартале Джихангир, расположенном напротив той стороны бухты, где находятся старые кварталы Стамбула.

Насильственная смерть Мустафы не положила конец неурядицам в семье Сулеймана, поскольку, как это уже случалось прежде, вместо него появился самозванец, «Лже»-Мустафа, который возглавил мятеж на Балканах. В своем датированном июлем 1556 года письме из Стамбула посол Фердинанда, барон Огиер Гизлен де Бус-бек (принимавший участие в длительных переговорах о мире в Венгрии) сообщал о том, что сын Сулеймана и Хюррем, ее любимец, принц Баязид, подозревается в том, что он спровоцировал этот мятеж. «Лже»-Мустафа и его сторонники были схвачены и доставлены в Стамбул, где их, по указанию султана, предали смерти. Хюррем Султан удалось предотвратить последствия предполагаемой причастности Баязида, но в 1558 году она умерла. Без ее сдерживающего влияния разразился открытый конфликт между Баязидом и оставшимся у него братом, Селимом.

Явно опасаясь переворота, Сулейман отправил Баязида и Селима руководить удаленными от столицы провинциями. Селима перевели из Манисы в Конью, подальше от Стамбула. Баязида, занимавшего пост военного начальника Эдирне, перевели в Амасью, где до него служил принц Мустафа. Он стал последним принцем-губернатором, назначенным на службу в этой провинции, так как в конце XVI столетия была приостановлена практика передачи будущему султану опыта царствования посредством управления провинцией. Баязид понимал, что уже началась борьба за трон Сулеймана, и по дороге в расположенную на севере Малой Азии Амасью он привлек на свою сторону целую армию недовольных (всадников из провинций, подразделения нерегулярных войск, а также кочевников юго-восточной Малой Азии) общей численностью в несколько тысяч человек, многие из которых были сторонниками его брата Мустафы.

Опасаясь того, что Баязид может привлечь на помощь Иран, Сулейман стремился получить фетву (правовую оценку), которая давала законную возможность убить сына, и приказал губернаторам малоазиатских провинций мобилизовать свои войска и оказать поддержку Селиму. Он обещал значительное повышение жалования и быстрое продвижение по службе любому, кто будет завербован в армию. Армии противоборствующих сторон сошлись неподалеку от Коньи, причем войска Селима имели численное превосходство и были лучше вооружены. На второй день Баязид бежал с поля битвы в направлении Амасьи, где он еще мог рассчитывать на поддержку.

Несмотря на мирный договор, заключенный с султаном в 1555 году, шах Тахмасп предложил ему убежище в Иране. Услышав об этом, Сулейман направил губернаторам пограничных провинций приказ взять Баязида под стражу, но чтобы добиться от них сотрудничества, ему снова пришлось использовать побуждающий стимул. В июле 1559 года Баязид и четыре его сына бежали на восток, в Иран. До последнего он надеялся получить прощение, но Сулейман остался равнодушен к его мольбам. В отчаянии Баязид обратился к великому визирю Рустем-паше:

Именем Всевышнего великого и милостивого, клянусь, что я с самого начала взял на себя обязательства и присягнул Его Превосходительству, прославленному и удачливому падишаху, который является защитником государства, что я не буду поднимать мятежей, оказывать противодействие, причинять вред и разорение его государству; я уже раскаялся и от всего своего сердца попросил у Всевышнего прощения, признавая свое преступление, совершенное в приступе злобной ярости; я неоднократно направлял покаянные письма, в которых просил прощения и благоволения, а потом брал на себя обязательство и давал клятву не противиться благородной воле.

Предоставление убежища Баязиду при дворе Тахмаспа казалось шаху подходящим способом отомстить Сулейману за то, что в 1547 году он использовал против него брата, Алкаса Мирзу. Селим принимал непосредственное участие в попытках вернуть Баязида, и в течение следующих трех лет семь османских делегаций совершили поездки ко двору Сафавидов, чтобы убедить Тахмаспа отказаться от принца. В 1562 году он наконец уступил, согласившись обменять Баязида и его сыновей на большое количество золотых монет и роскошных подарков, из которых великолепно украшенные клинок, кинжал и пояс, а также гнедая лошадь и пять арабских жеребцов ему должны были вручить после того, как Селим получит известие о том, что Баязид и его сыновья переданы под опеку его посланников. Но прежде чем это случилось, они были убиты в столице Тахмаспа, Казвине, доверенным лицом Селима, и посланникам были переданы их тела. В отличие от старшего брата Мехмеда, которому хотя бы после смерти была оказана благосклонность, мятежник Баязид и его сыновья были похоронены за стенами провинциального малоазиатского города Сивас.

Достигнутое благодаря Амасийскому договору 1555 года равновесие в отношениях между Османской империей и Сафавидами продолжалось до 1578 года, и даже предложение шаха Тахмаспа предоставить убежище принцу Баязиду не смогло его нарушить. Турки могли урегулировать свои отношения с иностранными державами, заключая с ними договоры, но у себя дома они никогда не могли полностью искоренить недовольство и беспорядки, будь то волнения на религиозной почве или волнения, вызванные другими причинами.

Когда Сулейман взошел на трон, он объявил, что его правление будет эпохой правосудия, но в 1526–1527 годах в Малой Азии вспыхнуло массовое восстание. Главной причиной этих беспорядков стала перепись, проводившаяся с целью определения количества доходов от налогообложения в Киликии. Местное население считало эту перепись пристрастной. Вооруженных сил, которыми располагала провинция, оказалось недостаточно для того, чтобы подавить беспорядки, и из Диярбакыра туда были направлены подкрепления, но мятеж уже охватил всю восточную Малую Азию и приобрел явное религиозно-политическое звучание, когда с призывом взяться за оружие обратился Календер-шах, дервиш из секты Каледери и духовный последователь почитаемого мистика XIII века Хаки Бекташа. Распорядившись, чтобы пути отхода в Иран были перекрыты, Сулейман послал усмирять мятежников самого великого визиря, Ибрагим-пашу. Пока он скакал на восток, османские силы сумели рассеять мятежников. Это стоило жизни нескольким помощникам губернаторов провинций, которые были среди убитых в перестрелке, имевшей место 8 июня 1527 года, неподалеку от города Токат, расположенного в центральной части северной Малой Азии. В конце июня Ибрагим-паша и его войска столкнулись с мятежниками и разбили их.

Подавлялись и менее активные формы несогласия. В 1527 году фетва шейхульислама [20] Кемальпашазаде, обладавшего высшей религиозной властью в империи, стала причиной смертной казни ученого Молла Кабиза, приводившего доводы из Корана и из устных преданий, в которых Пророку приписывалось утверждение, что в духовном отношении Иисус превосходит Мухаммеда. Слушая предварительный допрос Кабиза из-за ширмы, установленной в зале заседаний имперского совета, султан Сулейман высказал Ибрагим-паше свое недовольство тем, что какого-то еретика привели туда, где находится сам султан. Кабиз не стал отказываться от своих убеждений, и после еще одного допроса его казнили. Такую же фетву Кемальпашазаде дал в 1529 году, когда рассматривалось дело молодого проповедника по имени шейх Исмаил Мушаки, идеи которого пользовались популярностью и находили поддержку. Среди этих идей была мистическая доктрина «единства бытия», согласно которой человек был Богом – доктрина, которую за сто лет до этого, в годы гражданской войны, поддерживал шейх Бедреддин. Султан Мехмед I считал ее крайне разрушительной, такое же беспокойство она вызывала и у высшего духовенства во времена правления султана Сулеймана. Как и шейха Бедреддина, Мушаки обвинили в ереси и вместе с двенадцатью единомышленниками казнили на Ипподроме. Согласно расхожему мнению, он был мучеником, и даже спустя тридцать лет деятельность его последователей все еще раздражала османские власти.

То, насколько далеко духовное самовыражение может отклоняться от канонов поддерживаемой властями веры, и способы определения того, что является ересью, решали не сами «еретики», а власть предержащие. Османское государство относило определенные верования к «еретическим», возлагая на них ответственность за неблагоприятные политические последствия, и в то же самое время оно могло проявлять к ним снисходительность, когда политические последствия считались незначительными. Поэтому, когда территориальные споры между Османской империей и державой Сафавидов на некоторое время затихли, «ересь» кызылбашей перестала быть проблемой, которая требовала применения военной силы против своего соседа, и постепенно стала рассматриваться как исключительно внутренний вопрос. После окончания проведенной Сулейманом в 1533–1535 годах восточной кампании имела место значительная миграция кызылбашей в Иран, а те из них, кто остался в пределах Османской империи, подверглись преследованиям. Фетва шейхульислама Абуссууда, который с 1545 по 1547 год был преемником Кемальпашазаде, утверждала, что они являлись отступниками. Каноническим наказанием за это была смерть. Между прочим, среди тех, кто поддержал фетву, данную Кемальпашазаде в отношении проповедей Мушаки, был и Абуссууд-эфенди. В своем стремлении навязать официально принятую форму ислама правящие круги Османской империи не щадили своих инакомыслящих.

В ранний период своего правления султан Сулейман полагался исключительно на советы Ибрагима-паши и Хюррем Султан. После казни Ибрагима-паши Хюррем по-прежнему оставалась ближайшим доверенным лицом своего мужа. Таким же доверенным лицом стала и их дочь, Михримах, являвшаяся супругой Рустем-паши, который с 1544 по 1561 год почти непрерывно занимал пост великого визиря. Благодаря тому, что Рустем-паша был зятем султана, он получил огромную власть, но и нажил множество врагов. Он лучше, чем Ибрагим-паша, понимал придворные обязанности, и хотя он, как и Хюррем, был причастен к тому, что принц Мустафа был казнен, это стоило ему лишь кратковременного отстранения от своих обязанностей, что было сделано для того, чтобы утихомирить сторонников покойного принца. Вскоре он был восстановлен в должности. Рустем-паша еще больше укрепил свой авторитет тем, что умело манипулируя монетной системой, зерновым рынком и продавая должности, увеличивал доходы государства. Он скопил огромное личное состояние, и, согласно утверждениям современников, в период его пребывания в должности взяточничество стало нормой. Когда Рустем умер, его похоронили в храмовом комплексе Шехзаде, построенном в память о сыне Сулеймана Мехмеде, что было явным признанием того высокого мнения, какого был о нем Сулейман.

Являясь богатым человеком, Рустем-паша мог позволить себе стать щедрым попечителем. Он финансировал строительство многих мечетей и других зданий как религиозного, так и светского назначения, которые возводились в различных регионах империи. Для этого он обычно нанимал талантливого архитектора Синана, который с 1538 года стал главным имперским зодчим. Собственная мечеть Рустема находится в Эминёню – главном портовом районе Стамбула, расположенном в бухте Золотой Рог. Поскольку стоимость земли и арендная плата были слишком высокими, было решено снести стоявшую там мечеть, в которую была перестроена христианская церковь. Замысел Синана состоял в том, чтобы построить мечеть Рустема над цокольным этажом с торговыми лавками. На некотором удалении, на склоне холма, возвышавшегося над портом, построили религиозную школу при мечети, а караван-сарай возвели на противоположном берегу Золотого Рога, в торговом районе Галата, откуда также можно было извлечь хорошую прибыль. Помимо этого, Рустем построил большие караван-сараи на главных торговых путях, проходивших через Малую Азию, в Эрзуруме и в Эрегли, неподалеку от Коньи. Еще два были построены во Фракии.

Именно при содействии Рустема-паши «классическое» искусство и архитектура Османской империи достигли своего наивысшего расцвета. Когда умерли искусные мастера, доставленные Селимом I из завоеванных стран, их влияние ослабело и на смену им пришли люди, рекрутированные во время набора юношей и получившие специальное образование, необходимое для того, чтобы служить Османской империи. Была введена система регулярного набора и продвижения по службе, поэтому и способы художественного выражения (на тканях, изразцовых плитках или посредством каллиграфии) стали более стандартными. Там, где некогда доминировали утонченные, абстрактные рисунки в иранском стиле, теперь, под влиянием более осознанного ортодоксального ислама, властвовали сильно стилизованные изображения, главным образом это были рисунки растений в постоянно повторяющихся сочетаниях. За исключением художественной миниатюры, изображения людей стали редкостью. Мечеть Рустема-паши в Эминёню знаменита великолепием и разнообразием своих изразцовых плиток, кобальтово-синих, бирюзовых, зеленых и ярко-красных, покрытых прозрачной глазурью. Эти плитки входят в число самых замечательных изделий мастерских города Изник, расположенного на южном берегу Мраморного моря, которые более столетия производили керамику для двора.

Расположенный на самом заметном месте, на вершине нависшего над Золотым Рогом холма, храмовый комплекс Сулеймание, построенный во время пребывания Рустема-паши в должности великого визиря, был впечатляющим памятником, который вполне соответствовал султану ортодоксальной исламской империи. Когда с годами Сулейман стал более набожным, он захотел, чтобы его воспринимали как здравомыслящего султана османской династии, каким и надлежало быть правителю исламской державы с более или менее постоянными границами. Поскольку помочь достижению этой цели мог шейхульислам Абуссууд, султан стал от него зависеть. Желаемый образ самого султана и его империи должен был отличаться от образа завоевателя-головореза, каким был его дед Мехмед II, правитель государства, население которого преимущественно было христианским. Сулейман хотел донести свой образ до мусульманских подданных, населявших такие издавна исламские земли, как Египет и Сирия, а также земли «плодородного полумесяца» [21] . Если в первые годы его правления созданный при содействии Ибрагима-паши образ империи был направлен против Карла V, то теперь главной целью были Сафавиды, хотя они и стали менее агрессивными, чем во времена царствования его отца. Абуссууд был партнером, который умел сочетать притязания османской династии на светскую власть с ее претензиями на духовное руководство исламским миром.

Селим I не считал титул халифа чем-то выдающимся, но, по мнению Абуссууда, проявление заботы об исламских святых местах, попавших под попечительство Османской империи после завоевания Селимом владений мамлюков, требовало, чтобы султан использовал все то, что дает этот титул. Согласно традиции, халифом должен быть потомок рода Курайши, к которому принадлежал пророк Мухаммед, но это обстоятельство Абуссууда ничуть не тревожило: он просто придумал основание для утверждения, что османская династия была связана с родом Курайши. Чтобы придать больший вес этому ловкому трюку, он объявил, что этот титул передается по наследству. Абуссууд сумел найти поддержку в работах историков: уже во времена правления Селима I Мехмед Нешри изображал османскую династию как наследников Пророка, а при Сулеймане Лутфи-паша, который с 1539 по 1541 год был великим визирем, в 40-х годах подчеркивал, что османские султаны были единственными подлинными приверженцами ортодоксальности. Высокопарное изречение, начертанное над порталом мечети Сулеймание (приведенное в начале этой главы), увековечило притязания Сулеймана на титул халифа.

Абуссууду приписывают и то, что он привел династические нормы права, касавшиеся государства, кануны (от них происходит турецкое прозвище Сулеймана – «Канули», «Законодатель») в соответствие со священным правом shari'a (шариатом). И если династическое или светское право в значительной степени формировалось на основе принципов, извлеченных из обычной практики правления первых султанов, то священное право занималось (и занимается) в первую очередь не практическими вопросами, а развитием законов, установленных Всевышним и раскрытых в Коране, а также в изречениях и деяниях пророка Мухаммеда и его сподвижников. Практикующие это право юристы или правоведы стремились достичь совершенства применения различной аргументации и толкования в ходе дискуссий по теоретическим проблемам или проблемам юриспруденции. Практические вопросы, которые рассматривает священное право, включают в себя ритуальные обязанности мусульман (правила поведения молящегося и постящегося), особые сферы уголовной юстиции, а также регулирование и сохранение равновесия в обществе в соответствии с установленными критериями, в основе которых лежат противопоставления мужчины женщине, мусульманина немусульманину, свободного человека рабу (попадающие во вторые категории получают хотя и низший, но четко определенный правовой статус).

Таким образом, в Османской империи были целые области, где применялась весьма запутанная административная практика и на которые не распространялась юрисдикция священного права. Мехмед II был первым, кто систематизировал весь комплекс династического права, основанного на практике правления предыдущих султанов. Обнародованный около 1540 года, общий свод законов Сулеймана представлял собой переработанную и расширенную версию сводов Мехмеда II и Баязида II, содержавших основы законодательства империи по целому ряду вопросов, таких как устав кавалерийских сил провинций, налогообложение (Османская империя получала основную часть своих доходов от взимания сельскохозяйственных налогов) и дела национальных меньшинств. Сулейман продолжил работу своих предшественников по созданию сводов законов для недавно завоеванных территорий. Положение дел с расширявшимся бюрократическим аппаратом, работу которого надо было регламентировать, требовало наличия современного законодательства, и Абуссууд попытался совместить новый механизм правового регулирования со священным правом, которое было гораздо старше и обладало высшим приоритетом.

Упорядочение законов империи сопровождалось реорганизацией высшего духовенства, члены которого тоже действовали как судьи, решая в арбитражном порядке вопросы, связанные как со священным правом, так и с династическим. Во времена Сулеймана численность высшего духовенства увеличилась, а система карьерного роста была устроена так, что правовым и духовным учреждениям империи требовалось много хорошо подготовленных людей. Утверждение Сулеймана о том, что Османская империя является единственным подлинно исламским государством, требовало последовательности как в применении закона, так и в принятии религиозной доктрины. И то и другое должно было противостоять «еретической» пропаганде Сафавидов и указать немусульманским подданным султана место, отведенное для них в исламской правовой структуре. Прежде шейхульислам, которого также называли муфтий, просто был главным носителем духовной власти в Стамбуле. Теперь же его статус настолько расширился, что он стал главой всего высшего духовенства и главным религиозным деятелем государства. В круг его новых обязанностей стала входить занимавшая много времени, чрезвычайно ответственная работа по раздаче вознаграждений и назначений внутри духовной иерархии. Но близость шейхульислама к соперничеству внутри структуры, продуктом которой он сам являлся, делала его весьма восприимчивым к политическим настроениям и перечеркивала все надежды на его беспристрастность. Пытаясь заручиться фетвой шейхульислама по множеству различных вопросов, Сулейман и его советники хотели еще больше укрепить законность притязаний султана на статус величайшего мусульманского монарха. Но вместо этого они обнаружили, что способствовали политизации должности шейхульислама.

Третьим высшим функционером, который оставил свой след в истории правления Сулеймана, был его канцлер, Келальзаде Мустафа Челеби. В 1525 году являясь секретарем имперского совета, Келальзаде Мустафа сопровождал Ибрагим-пашу в Египет (возможно, именно он подготовил свод законов для Египта), а после казни Ибрагим-паши в 1536 году он более двадцати лет прослужил канцлером. Вместе с Абуссуудом, он работал над согласованием положений династического и священного права, закрепив за канцлером репутацию главного специалиста в области династического права. Он сделал бюрократический аппарат настолько профессиональным, что подобно тому, как это было в духовных и художественных кругах, желавшие попасть в бюрократическую иерархию должны были пройти обучение. И если для будущих шейхульисламов образцом был Абуссууд, то Келальзаде Мустафа считался эталоном для чиновников.

Помимо прочего, Келальзаде Мустафа был автором монументальной истории правления Сулеймана, в которой он охватил события до 1557 года, когда его снял с должности Рустем-паша. Его работа представляет в новом свете и самого султана и династию. Он изображает Сулеймана прежде всего как здравомыслящего, праведного и зрелого правителя, рисуя образ идеального монарха, который стремились сохранить после введения должности придворного историографа. Перед историографом ставилась задача сочинить стихотворный панегирик, что несомненно имело связь с иранской традицией изображения правителя как эпического героя. Эта традиция прочно укоренилась в придворной культуре Османской империи благодаря работам таких высокообразованных эмигрантов, каким был первый придворный историограф Арифи Фетхулла Челеби, который прибыл в Стамбул во время мятежа, поднятого в 1548–1549 годах братом шаха Тахмаспа, Алкасом Мирзой. Поскольку право султана считаться правителем исламской империи находило публичное подтверждение в строительстве сооружений духовного назначения, в благочестивых деяниях и в исполнении династического права, то его образ был запечатлен и в исторических работах того времени, на благо тем немногим, кто мог себе позволить их заказать, случайно прочитать или услышать какой-либо отрывок. В условиях отсутствия книгопечатания эти исторические работы могли циркулировать только среди богатых и могущественных людей, лояльность которых не всегда была безусловной и не всегда превосходила лояльность бедных и неграмотных подданных. Было необходимо убедить и этих, последних, в том, что султан обладает неотъемлемым правом властвовать. Еще одной целью, которую преследовал султан, вводя должность придворного историографа, являлась реабилитация его отца, имевшего репутацию безжалостного завоевателя, что не соответствовало образу идеального мусульманского правителя, и для этого он заказал целый ряд работ, восхваляющих деяния Селима. Уже в конце столетия Селим в достаточной мере воспринимался как герой, а не как жестокий правитель. В первые годы правления Сулеймана Кемальзаде занимался литераторством и сочинил элегию Селиму, которая стала предтечей целого жанра. Она начиналась следующими строками:

Благоразумен он как старец и точно юноша могуч; Клинок его победоносен, а слово праведно всегда. По мудрости не уступает он Асефу [т. е. визирю Соломона], гордятся им его войска; Он не испытывал нужды в визире, ему мушир [т. е. генерал] не нужен был в бою. Его рука была подобна сабле, язык остёр был как кинжал; Стрелой его был палец, предплечие сверкало как копье. В мгновенье ока творил он самые достойные дела; Весть о могуществе его весь свет уж облетела.

Турки мастерски использовали символизм для поддержания своих притязаний на верховенство. Мехмед II систематизировал обычаи, принятые во дворце, чтобы придворные сановники и правительственные чиновники вели себя соответствующим образом. Сулейман довел это до логического завершения. Больше султан уже не ел со своими придворными и, само собой разумеется, не принимал лично прошения своих подданных. Случалось, что Мехмед не присутствовал лично на заседаниях имперского совета, а наблюдал за ними через находившееся высоко в стене зарешеченное окно. Сулейман превратил это исключение в правило. Не вставая, чтобы поприветствовать посещавших его послов, он подчеркивал их более низкое положение. Впоследствии они отмечали, что, принимая их в Зале Прошений, он был молчалив и неподвижен. Сулейман редко появлялся перед своим народом. Когда он это делал (посещая пятничные молитвы или во время походов на войну), то такое событие было тщательно организовано, чтобы еще больше подчеркнуть окружавшую его таинственность.

Завоевания не могли продолжаться до бесконечности, и во второй половине правления Сулеймана на смену пирам и триумфальным успехам первых лет, которые символизировали величие династии, пришло более долговременное наследие, созданное из кирпичей и строительного раствора. Впервые женщины правящей династии стали наряду с султаном и его государственными деятелями демонстрировать жителям Стамбула свою набожность. Эти женщины имеют отношение к трем из шести храмовых комплексов, возведенных в столице членами династии в годы правления Сулеймана. Прежде они строили мечети только в провинциях. По сравнению со своими предшественниками, Сулейман осуществил гораздо более масштабную программу строительства зданий духовного и светского назначения, от храмовых комплексов до акведуков. Были люди, которые с подозрением относились к столь неумеренным государственным расходам. Бюрократ и интеллектуал конца XVI века, Мустафа Али из Гелиболу, отмечал, что потребность в услугах общественного пользования в каком-либо конкретном месте не подлежала рассмотрению, когда принималось решение о строительстве богоугодных заведений. Он считал важным то, что возведение новых строений финансировалось по большей части за счет военных трофеев, а не из государственной казны.

По своей сути проекты, реализованные женщинами из семьи Сулеймана, были скорее благотворительными, чем коммерческими. Среди этих проектов были больницы и благотворительные столовые, строительство которых не всегда финансировали мужчины династии. В городе Маниса, где мать султана, Хафса (Хафизе) Султан, жила вместе с Сулейманом, когда тот был принцем-губернатором Сарухана, она построила обширный храмовый комплекс, в котором служили более сотни человек. Кроме мечети в нем были духовное училище, приют для дервишей, начальная школа и благотворительная кухня для бедняков. Позднее Сулейман добавил к этому комплексу больницу и баню. Для дочери Сулеймана, Михримах, имперский архитектор Синаи построил храмовый комплекс с лечебницей и благотворительной кухней неподалеку от пристани в Уксюдаре, который находился на азиатском берегу Босфора, напротив Стамбула, и был первой остановкой для тех, кто направлялся на войну в Малую Азию. Еще один храмовый комплекс он возвел на высокой террасе, возле стамбульских ворот Эдирне, через которые имперская армия проходила, когда отправлялась воевать в Европу.

Благотворительные заведения Хюррем Султан (некоторые из которых были построены по ее личной инициативе, а другие просто носили ее имя) гарантировали, что ее филантропия станет доступной для многих тысяч людей, которые будут благодарны ей (а значит и династии) за проявленную заботу о их благополучии. Они были расположены в самых значительных местах империи: в резиденциях династии, которыми являлись Стамбул и Эдирне, в мусульманских святых местах и в Иерусалиме. Самым первым был комплекс в Стамбуле, построенный для нее Синаном в период между 1537 и 1539 годами. К тому времени это был самый крупный заказ и первый храмовый комплекс, строительство которого в Стамбуле финансировала женщина из правящей династии. То, что сразу после приведенной в исполнение в 1536 году казни Ибрагим-паши, началось строительство храмового комплекса, получившего имя Хюррем, несомненно было сделано для того, чтобы улучшить ее репутацию.

В этот комплекс входили благотворительная кухня и больница. Незадолго до своей смерти в 1558 году Синан построил на краю Ипподрома, почти у стены Айя Софии, большую баню с двумя отделениями, для мужчин и для женщин, которая получила ее имя.

Но самым великолепным был комплекс Хюррем в Иерусалиме, состоявший из мечети, гостиницы с 55 комнатами для паломников, пекарни, благотворительной столовой, погреба, амбара, сарая, трапезной, туалетов, постоялого двора и конюшни. Полученный османами в наследство от мамлюков, как Мекка и Медина, Иерусалим считался тем местом, откуда пророк Мухаммед вознесся на небеса. Между 1537 и 1541 годами Сулейман произвел косметический ремонт купола Мечети на скале [22] (построенной в конце VII века), придав ему черты, характерные для османского архитектурного стиля, и осуществил масштабную перестройку стен старого города.

Взяв под свою опеку святыни Мекки и Медины, османы, как прежде это делали мамлюки, стали украшать эти места. Мамлюки делали все, чтобы сохранить свое верховенство в этих местах, и отказывали своим соперникам, правителям других исламских государств, в привилегии делать пожертвования, поскольку опасались, что это придаст им больший вес. Они не приняли дары сына и преемника Тамерлана Шахруха и отклонили предложение султана Мехмеда II, который хотел накрыть святыню Кааба навесом. У Селима I не было времени демонстрировать свое почтение к святым местам, зато Сулейман осуществил масштабные работы по их реконструкции. В Мекке он построил четыре школы богословия и перестроил минареты Великой мечети, добавив к ним седьмой минарет, который был очень высоким. Он также отремонтировал систему водоснабжения: число приезжих увеличивалось, и обильная подача чистой воды для омовений и утоления жажды теперь стала чрезвычайно актуальной задачей. Помимо этого, Сулейман пожертвовал большие восковые свечи для того, чтобы освещать мечеть во время вечерних молитв, и благовония для Каабы. И в Мекке и в Медине он способствовал строительству благотворительных столовых, названных именем Хюррем.

Отношение осман к доставшимся им в наследство священным памятникам христианского мира характеризовалось не стремлением их разрушить, а неким соперничеством, примером которого был тот факт, что Мехмед II построил свою собственную мечеть в Стамбуле, использовав для этого православную христианскую базилику Айя София. Если не считать того, что Иерусалим был связан с именем пророка, может показаться, что Сулейман проявлял совершенно непонятную щедрость к этому, в сущности небольшому, провинциальному городу. Но именно в нем он мог продемонстрировать самой разнообразной публике свой блеск и великолепие. Финансируемые им и Хюррем Султан общественные работы должны были показать мусульманам, что теперь Иерусалим – город Османской империи, хотя в прошлом он и задолжал своим прежним исламским правителям. Результаты общественных работ должны были заметить и христианские паломники, которые на протяжении всего следующего столетия посещали Иерусалим. Ежегодно их численность составляла около шестисот человек. Но если считать французского посла д'Арамона типичным христианским паломником, то их мало интересовали те улучшения, которые внес в жизнь города Сулейман. Когда в 1548 году д'Арамон прибыл в Палестину в связи с теми затруднениями, которые испытывали францисканцы в святых для христиан местах, город произвел на сопровождавших его лиц далеко не благоприятное впечатление:

Иерусалим окружен построенными турками городскими стенами, но там нет ни крепостных валов, ни рва. Это город средних размеров и не слишком населенный, улицы в нем узкие и немощеные… Так называемый храм Соломона находится в самом центре города… он круглый и с покрытым свинцом куполом; его центральную часть окружают часовни как в наших церквях, и там может быть все что угодно, потому входить туда запрещено, а любому христианину, который туда войдет, грозит смерть или принудительное обращение [в мусульманство].

В конце правления Сулеймана, как и в самом начале, венецианские послы называли его «великолепным», но уже по другим причинам. Восхваление его личности шло на убыль, и теперь преподносилась лишь его благочестивая рассудительность, подобающая султану, который стремится быть воплощением справедливости; его великолепие стало в большей степени обезличенным и проявлялось в строительстве зданий и добродетельных поступках. Вскоре правление Сулеймана стало считаться золотым веком империи (суждение, которое вплоть до последнего времени слепо принималось историками), из чего следовало, что все последующие эпохи можно рассматривать не более, чем падение с этой наивысшей точки. Османские авторы, писавшие свои работы в XVII веке, пускались в пространные ностальгические рассуждения о том, что он принес стране справедливость, которая, как они считали, впоследствии была попрана продажными политиками и администраторами. Они идеализировали правление Сулеймана, называя его эпохой порядка, но были те, кто считал, что политика, проводимая его правительством, уже содержала в себе зерна раздора. Среди его критиков был Луфти-паша, который, даже когда Сулейман еще был на троне, открыто высказывал свое беспокойство ростом взяточничества, чрезмерными военными расходами и проникновением крестьян в ряды военного сословия. Будучи великим визирем при Сулеймане, Луфти-паша не мог не видеть, как султан отходит от государственных дел, что несомненно вызывало его неодобрение. Он советовал султану не позволять своим придворным совать нос в государственные дела: управление государством, говорил он, это дело султана и его великого визиря. Одно из неизбежных последствий ухода Сулеймана от решения государственных вопросов было предсказано янычарами, которые в 1558 году жаловались на то, что «он, живя в четырех стенах, не может ничего знать о людях. Он полностью доверяет толпе деспотов… он не осведомлен о том, в каких условиях живет народ».

Случившаяся в 1564 году кончина короля Фердинанда, который в 1558 году стал преемником своего брата, Карла V, на троне Священной Римской империи, а также вступление на престол его деятельного сына, Максимилиана II, привели к тому, что между Османской империей и Габсбургами вновь разгорелась вражда. Главным поводом для новой военной кампании стала невыплата Максимилианом дани султану. После одиннадцатилетнего перерыва Сулейман, которому теперь было далеко за шестьдесят, снова решил лично возглавить свою армию. Возможно, его решение в какой-то степени было следствием упреков со стороны дочери, Михримах Султан, которая обвиняла его в том, что он уклоняется от своей священной обязанности возглавить армию в священной войне с неверными. Весной 1566 года, впервые за последние 23 года, Сулейман, вместе со своим великим визирем, Соколлу Мехмедом-пашой, двинулся в поход на запад. 7 сентября, за четыре часа до рассвета, Сулейман умер, находясь под стенами находившейся в южной Венгрии крепости Сигетвар, которую его армия осаждала уже в течение месяца.

 

16 Имеется в виду, что Сулейман был мудрым султаном. Имя Сулейман является турецким вариантом имени Соломон.

17 Этот дворец был отчасти перестроен, ныне в нем размещается Музей турецкого и исламского искусства.

18 Тюрбан, который, как считалось, принадлежал Абу Ханафи, демонстрировался в сокровищнице дворца Топкапы в первые годы XVII столетия.

19 Рутения – историческое название славянских земель Австро-Венгрии: Галиции, Буковины, Закарпатья. – Примеч. перев.

20 Шейх-уль-ислам (араб, верховный муфтий) – старейшина ислама. С XVI века глава мусульманского духовенства, назначавшийся султаном. – Примеч. ред.

21 «Плодородный полумесяц» – полоса плодородных земель в Передней Азии; месторасположение древнейших земледельческих поселений; колыбель Ассирийской, Вавилонской, Финикийской, Шумерской цивилизаций. – Примеч. перев.

22 Имеется в виду мечеть Куббат ас-Сахра. – Примеч. перев.

 

Оценки правления султана Сулеймана Великолепного

Из книги Гарольда Лэмба "Сулейман. Султан Востока"

Наккас Осман (Осман Миниатюрист). Портрет султана Сулеймана I Великолепного. 1579

Наккас Осман (Осман Миниатюрист). Портрет султана Сулеймана I Великолепного. 1579

"Даже в год смерти Сулеймана высказывались различные оценки его деятельности. Европейцы, согласно собственным представлениям, называли его Великолепным. Турки — Кануни, Законодателем. Дотошная хроника «Краткие мировые события» отметила смерть Сулеймана в 1566 году как смерть тирана, который доставил христианам много неприятностей. Шах Тахмасп считал, что правление его испачкано двумя позорными пятнами — убийствами Ибрагима и Мустафы.

Через пятьдесят лет после смерти Сулеймана в протестантской Англии добропорядочный Ричард Ноллес писал о султане следующее: «Магомет-паша, после того как назначил в Сигетвар турецкого губернатора, созвал разбредшихся солдат и отступил к Белграду. Он держал мертвое тело Сулеймана сидящим в паланкине, создавая видимость, что султан болен подагрой. Янычары легко поверили этому, зная, что султана возили таким образом уже много лет. Они все еще считали присутствие его залогом успеха, хотя теперь он был ни на что не способен». (Есть какая-то ирония в этом последнем марше мертвого султана во главе армии, которую он приучил к дисциплине и порядку).

Он был высок, как статуя, худощав, с длинной шеей, цвет лица имел бледный, нос длинный, крючковатый, характер — амбициозный и щедрый. Сулейман был верен своему слову и обещанию, более чем кто-либо другой из магометанских королей, его предшественников. Он не желал ничего более достойного, чем овладеть огромной империей, но такой империей, которая счастлива верой в Христа".

Стопроцентный англичанин хочет поведать о чем-то важном. Он считает Сулеймана достойным такой великой империи. (В преамбуле своей объемистой «Всеобщей истории турок» Ноллес упоминает «победоносную империю турок, наводящую ужас на весь мир».) Бесспорно, турки были опасны, но они оставались великим народом, а грозного Сулеймана нельзя рассматривать изолированной личностью. Он действовал в рамках турецкой традиции.

Элегия Баки на смерть султана полна искренней печали. Он вводит в нее неизбежные образы Матьяра, мученика, и Гази, завоевателя. Тем не менее стихи рождают щемящее чувство утраты.

Неужели падишах не проснется больше от дневного света?

Неужели он не выйдет из шатра, ясный как небеса?

Мы долго блуждаем взглядом по дороге, но нет от него вести Из той далекой земли…

Помимо печали, вдруг появляется неожиданная мысль:

Ты показал всем, что такое справедливость, С востока на запад ее переносили твои вооруженные соратники, Как взмах меча…

Это — кульминация элегии. Баки не употребляет здесь таких слов, как «религиозная вера» или «покорение неверных». Сулейман добивался неосязаемой вещи — утверждения права.

Было ли это расовой терпимостью (в то время когда из Испании были изгнаны меньшинства)? Было ли это правом отдельного человека пользоваться защитой закона, независимо от религии (когда в Европе еретиков довольно часто жгли на кострах)? Было ли это социальной утопией (о которой писал Томас Мор, когда в Англии пытали и вешали бродяг)?

Сулейман не был мечтателем. Во всех случаях он опирался на турецкую традицию. Ничего не изобретая, стремился приспособить старый обычай не к требованиям века, а к чему-то более совершенному. Дело не в том, что султан мыслил как турок своего времени. Интенсивная учеба, например, практиковалась по меньшей мере со времени Завоевателя. Заслугой же Сулеймана явился перенос бремени управления империей с представителей султанской семьи на отличившихся выпускников школы.

В демократической атмосфере Турции периода правления Сулеймана было нечто и от модернизма. Сам султан явно отгораживался от общения с народом. Мехмет Завоеватель говорил лицом к лицу со всеми, кто искал с ним встречи. Но обезличенные усилия Сулеймана были направлены на защиту отдельного лица экономически и юридически. Народ по справедливости присвоил ему (после смерти) титул Законодателя.

Одно из свидетельств деятельности султана сохранилось до сих пор. В некотором смысле он принял Турцию как страну военных лагерей и превратил ее в страну монастырей и медресе (религиозных школ). И это в то время, когда поздний Ренессанс на Западе оставил след в виде дворцов для знати: Эскориал — резиденция испанских королей, дворцы Медичи, замки Валуа, особняки Тюдоров… Обыкновенные мечети, которые Сулейман строил для усопших членов своей семьи, сейчас стали достопримечательностями Стамбула вместе с памятниками его соратникам — небольшой гробницей Барбароссы у Босфора, украшающей общественную площадку для игр, гробницей Пьяли-паши, стоящей в соответствии с его пожеланиями у канала, который выходит к открытому морю. Комплекс Сулеймания расположен рядом с территорией современного университета, здание которого воздвигнуто на вершине холма. Приезжайте в любой город Анатолии, и, если вы обнаружите необычную своей простотой мечеть или живописный фонтан, люди скажут вам, что это работа Синана. В Турции подтвердилась истина: «Что было, то останется».

Султан Сулейман I Великолепный. Иллюстрация в книге Паоло Джовио (1483-1552) Vitae Illustrium Virorum.1578 (Источник)

Султан Сулейман I Великолепный. Иллюстрация в книге Паоло Джовио (1483-1552) Vitae Illustrium Virorum.1578 (Источник)

Обвинители

Крах династии султанов после Сулеймана был столь значительным, что турецкие историки ищут его причины в правлении Законодателя. Тремя поколениями позже Хоя Бек, весьма честный исследователь, насчитал следующие главные ошибки Сулеймана, способствовавшие упадку и падению Османской империи.

1. Султан удалился из Дивана, порвав тесную связь с советниками, принятую в Азии.

2. Он сделал визирями Ибрагима и Рустама, исходя из фаворитизма, а не из заслуг и знатности. В случае с Рустамом он возвысил родственника, что противоречило закону.

3. Из-за Рустама и Роксоланы женщины получили возможность влиять с помощью интриг на назначение министров. В результате главные евнухи приобрели большую власть.

4. Богатства, которые было позволено накопить Ибрагиму и Рустаму, нанесли ущерб государству, особенно после того, как они были переданы в вакф (религиозный фонд) на постоянное хранение.

По мнению Хоя Бека, Сулейман несет ответственность за все это. Султан таким образом подорвал айин (обычай), что имело губительные последствия. Сулейман рискнул разрывом с традицией ради достижения собственных целей.

Знаменитое смотровое оконце, закрытое решеткой, над заседателями в Диване сохранилось и тоже свидетельствовало против султана. Но это ложная интерпретация. Хотя Сулейман и обособился от Дивана, он присутствовал во всех сферах жизни империи, вникая во все детали управления. Во время вспышки эпидемии чумы в последние годы правления Рустама Огир Бусбек, естественно, захотел выехать на время из города вместе со своим имуществом. Он попросил у Рустама разрешения поселиться на одном из островов, где мог бы заняться любимым делом — изучением рыб и птиц. Дав ему «добро», Рустам вместе с тем разъяснил, что переезд должен быть согласован с Сулейманом. Потому что, если султан, проезжая по улицам, не увидит слуг Бусбека, он может поинтересоваться, где они, и, узнав, что Бусбек со слугами переехал, рассердиться. В конце концов Бусбек перебрался на остров.

Очевидно, что Сулейман был склонен к экспериментам, позволяя правительству действовать без видимого обозначения султана как главы министров и арбитра в вынесении решений по просьбам и жалобам. Точно так же он поступал в отношении армии.

В случае с визирями султан ограничился нарушением традиционного порядка в их назначении, подбирая нужных ему людей. Хорошо разбираясь в людях, он выдвинул трех талантливых министров — Ибрагима, Рустама и Соколли, под властью которых империя в течение сорока трех лет совершила большой рывок вперед. Здесь Сулейман провел особо дерзкий эксперимент, отняв руководство государством у представителей Османской династии и передав его наиболее способным людям. Ясно, что он при этом немало рисковал, особенно на последнем этапе своего правления, когда его скрутила болезнь. Но пошел на такой риск, начав с назначения Ибрагима в первые годы своего правления.

Точно так же он не верил в свою собственную способность и способность своих наследников завоевать во главе мощной империи мир Ренессанса, что частично удалось добиться прежним османским султанам. Часто говорят, что из-за гибели Мустафы и Баязида приход к власти Селима-пьяницы спровоцировал упадок Османской империи. Но возможно, из-за пугающей немощи сыновей Сулейман и относился к ним с беспримерной жестокостью при появлении первых признаков нелояльности с их стороны. Баки называл султана «беспощадным как судьба». И можно говорить определенно, что безжалостные казни осуществлялись султаном главным образом внутри семьи (Фархад-паша и Ибрагим были его зятьями).

В отсутствие Сулеймана и Соколли такому прецеденту было бы трудно последовать. В визарат (совет министров) стали назначаться фавориты. Те, в свою очередь, назначали своих фаворитов на другие выгодные должности. Однако суровое обучение в школе сераля продолжалось как прежде. Блестящие визири, например, из семейства Купрулу были призваны оздоровить атмосферу упадка в серале. В горниле исторических испытаний визири оказались гораздо способнее своих повелителей.

После смерти в 1578 году Мехмета Соколли, когда обострилась борьба за власть между визаратом и гаремом, школа сераля неизменно играла стабилизирующую роль в империи. Очень скоро рекрутирование «посвященных» детей прекратилось, по крайней мере вне пределов самой Турции. Туркам было позволено учиться в привилегированной школе. Обучение в ее стенах не отставало от требований времени до XVIII века, а ее традиции продолжали сохраняться до прошлого столетия (XX века).

«Идея образования, развивающего способности ученика в полном объеме, чрезвычайно современна. — Так считает профессор Альберт Любиер, который произвел детальное исследование истории османского режима. (Название его труда приводится в библиографии.) — Во время правления великого Сулеймана не было общественного устройства, которое могло бы сравниться с османским режимом.., по силе, простоте, быстродействии и престижу внутри страны и за рубежом».

Хайдар Рейс (Нигари). Портрет султана Сулеймана I Великолепного.

Хайдар Рейс (Нигари). Портрет султана Сулеймана I Великолепного. (Источник)

Правление женщин

Со смертью Сулеймана кончилось действие «силы, беспощадной как судьба», которая поставила османскую семью на службу империи. Селим II сразу привез в сераль вместе со своим имуществом сто пятьдесят женщин разного пошиба. Медленно, но неуклонно османские султаны стали платить высокую цену за потомство от рабынь. Женщины, освободившись от жесткого контроля, сначала незаметно, затем все более открыто и неистово стали добиваться привилегий, богатства и, наконец, власти.

Хюррем Султан (Роксолана)

Хюррем Султан (Роксолана)

Общепринято, что начала эту борьбу Роксолана. Она создала прецедент. Обустройство Роксоланы в хорошо охраняемом серале оказалось небезопасным. В многолюдных коридорах и помещениях сераля женщинам было нетрудно шептаться с заседателями Дивана. Женщины проживали и спали вблизи своих черных охранников, которые располагались напротив белых стражников у входа в сераль. Сокровищница находилась рядом с внутренней Тронной комнатой.

Более значимым, чем это удобное соседство, был тот фатальный факт, что устное слово турецкого султана обладало деспотической силой, а повелитель не был застрахован от влияния женщин. Сам Сулейман не был свободен от влияния одной женщины, хотя и не позволял ей руководить собой. Селим, поддававшийся настроениям, тем не менее придавал большое значение исполнению Соколли обязанностей визиря, поскольку тот игнорировал интриги гарема. Однако, когда запои Селима участились, власть в гареме приобрела его первая кадын Hyp Бану. Будучи матерью Мурада, она вытребовала для себя титул матери султана после смерти Селима. Таким образом, впервые мать султана стала содержать свой собственный двор в серале. Hyp Бану не намеревалась расставаться со своей властью в пользу первой кадын своего сына. Ее внутренняя Тронная комната должна была оставаться таковой.

Затем, после убийства престарелого Соколли, был устранен последний барьер наследованию женщинами власти. Последовавший за этим век был назван турками Кадынлар султанати (Правлением фавориток). Мурад приблизил к себе прекрасную венецианку, женщину из дворянской семьи Баффо, известную в гареме под именем Сафия, Светлая. Светловолосая или рыжеволосая пленница турецкого капитана, а может быть, секретный агент, внедренный в гарем дальновидными венецианцами, Сафия отстаивала интересы Венеции в престолонаследии в пользу своего сына, как это раньше делала Роксолана.

Поскольку Мурад увлекался женщинами, Hyp Бану, его мать, подыскивала ему любовниц, способных отвлечь султана от опасной Сафии. Мурад с готовностью отдался развлечениям, ведь и его отец замыкался в гареме, а государственными делами управлял Диван… Это, к слову сказать, благоприятно отразилось на делах. Престиж Османской империи в Европе возрос после того, как Венеция присоединилась к Франции в эксплуатации режима капитуляций. Однако с поставками в гарем многочисленных женщин с рынков рабынь усиливалась власть смотрительницы за женщинами. Сафия, возможно руководимая венецианцами, определенно влияла на действия турецкой армии и флота. Торговка бриллиантами, еврейка по имени Чиарецца, служила посредницей для ее связи с венецианским дипломатическим комплексом, Магнифика Комунита.

С возвышением Сафии были умерщвлены девятнадцать сыновей Мурада от других женщин! Сделавшись матерью наследника султана, она приобрела колоссальные возможности влиять на операции турецкого флота.

Когда заступил на трон ее сын Мурад III, Сафия встретила растущее сопротивление. Венецианская мать султана в гареме была, возможно, замкнутой и недоступной, но вне его ее считали смертоносной фурией. Из-за решетки смотрового окна она следила за дебатами в Диване, не имея возможности находиться там собственной персоной.

В период максимального обострения борьбы между ней и визаратом Сафия стала поставлять своему сыну женщин, чтобы он не отвлекался на государственные дела. Однако восстание на северной границе империи позволило военачальникам вырвать Мурада из сераля и поставить его во главе армии, совершавшей поход в Венгрию, как это часто было при Сулеймане, начиная с его первого похода в тридцатилетнем возрасте.

Когда в отсутствие султана поставки женщин в гарем не прекратились, Сафия была устранена единственно возможным способом. Ее задушил в постели евнух другой женщины. Это было одно из многих убийств.

Все начиналось изнутри перенаселенного сераля. Как только сын султана начинал претендовать на власть, он становился объектом интриг женщин, едва достигших половой зрелости. Последствия заключения в гареме сразу же сказывались на наследнике, заступившем на трон, который держался гарема и попадал под влияние кадын и их окружения. Такое положение дел способствовало, в свою очередь, усилению власти аги янычар (который, подобно главе преторианской гвардии, формировал охрану дворца). Отдельные женщины редко могли быть уверенными в своем превосходстве без поддержки смотрителей за женщинами гарема и аги. К этому треугольнику неожиданно добавлялся четвертый фактор в лице выпускников дворцовой школы, расположенной на противоположной стороне третьего дворика сераля.

Поэтому, вопреки сплетням, выходившим из дверей гарема, — одни из которых были известны как «Двери шалей», а другие как «Двери похорон» женщин — вопреки фантастическим историям, приукрашенным в Галате и там преувеличенным с добавлением пикантных подробностей разными путешественниками, искавшими наиболее сочные сюжеты из жизни «Большого Серальо», вмешательство кадын в государственные дела империи могло быть исключительно эпизодическим. Как правило, это случалось тогда, когда женщина старшего возраста пыталась сохранить свою власть над молодыми обитательницами гарема.

Жизнеспособность османского режима подрывало воспитание в гаремной среде. Внук Мехмета III был, несомненно, слабоумным. Другой внук, Осман, был убит янычарами.

Затем первая кадын гарема по имени Кюсам попыталась приобрести такую же власть, какой обладала Сафия. Однако ее сын Мурад IV отверг влияние гарема и увлекся военным делом. От пьянства и болезней молодой султан унаследовал робость Селима II. Говорят, Мурад умер в припадке страха перед затмением солнца.

Возможно, слабоумием страдали и Мурад, и его брат Ибрагим. В любом случае их неспособность противостоять интригам матери приводила к конфронтации между различными силами в серале, не уступающей по трагичности шекспировской трагедии «Гамлет».

Молодой Мурад, умиравший в своих спальных покоях, искал удовлетворения в том, чтобы ненавистный ему Ибрагим умер раньше его. Оба брата были последними потомками мужского пола правящей османской семьи. Мурад назначил одного из фаворитов, главу оруженосцев, своим наследником. Он велел казнить Ибрагима, который был заключен в одно из помещений рядом с покоями султана. (Это была предтеча знаменитой «клетки», в которой часто содержались братья наследника султана и их дети в целях изоляции от окружающего мира.) Если бы повеление Мурада о казни было исполнено, то это оборвало бы династию Османов, уничтожило бы айин (обычай) и сделало бы неопределенной судьбу империи.

В условиях кризиса правления ближайшее окружение Мурада испугалось выполнить его повеление, тем более что его исполнителям грозила карами Кюсам. Они сообщили умирающему султану, что Ибрагим якобы задушен.

Говорят, после смерти Мурада Ибрагим был так напуган, что забаррикадировался в своей камере, когда к нему прислали людей, чтобы выпустить его на волю. Даже когда Ибрагима опоясали мечом Османа, назвав султаном, животный страх его не покинул. Он боялся матери, дворцовых заговоров, и эта боязнь провоцировала безумные поступки. Еще больше, чем Иван Грозный, умерший два поколения назад, Ибрагим был подвержен фантастическим видениям, терроризируя окружающих. Его короткое восьмилетнее правление было отмечено пагубным превосходством гарема над государственной властью.

Ибрагим казнил своего способного визиря Кара Мустафу, преемник которого, естественно, позволял султану предаваться любым фантазиям и извращениям. Так же поступала в своих корыстных интересах Кюсам. Слабоумный молодой человек, проведший в ожидании палача с тетивой от лука несколько лет в заключении, взял реванш за это в стиле Калигулы. Он «отыгрался» на обитателях гарема.

У него были странные причуды — душиться сверх меры духами, наряжаться в меха, особенно в соболиные шубы. (Из-за этого бюджетные средства империи тратились на серую амбру и меха.) Он украшал комнату зеркалами, требовал доставлять к нему девушек, не искушенных в гаремных хитростях, награждал каждого из своих приближенных, кто выдумывал новый способ стимулирования половой энергии. Говорят, однажды заставил всех женщин в своей комнате раздеться догола и скакать вокруг него на руках и коленях, как стадо кобыл, в то время как сам он изображал из себя жеребца.

От обожания духов Ибрагим перешел к обожанию бриллиантов. Его страсть к раритетам опустошила сокровищницу. Женщины, вынужденные уступать его сексуальным вожделениям, вознаграждали себя тем, что для них приобретались на рынке драгоценности и роскошные наряды. Ибрагим дал указание торговцам держать свои лавки открытыми днем и ночью.

За пределами сераля причуды султана были не так заметны. Казначеи же сокровищницы отмечали, что никогда еще сераль не производил таких обильных трат, как в то время. Казна опустела. Крестьяне, на улицах усматривали в блеске изумрудов в бороде Ибрагима дьявольский знак. В течение ряда лет постоянно вывозились трупы из Дверей похорон.

Ныряльщик, проникший в глубь небольшого водоема сераля, вынырнул оттуда с криком ужаса. На дне он увидел ряды стоящих мертвых женщин. Закутанные в саваны, они покачивались от течения. (Обитательницы гарема удалялись из него тайком. Их зашивали в мешки, к ногам привязывали камни. Потом ночью выбрасывали в водоем из шлюпок. Камни притягивали жертвы ко дну, а тела торчали вертикально).

Кристофано дель Альтиссимо. Портрет Михримах Султан. Pera Museum

Кристофано дель Альтиссимо. Портрет Михримах Султан. Pera Museum (Источник)

* * *

Гарем, обслуживавший безумные фантазии Ибрагима, фактически управлял империей. Против этого неуклонно росло сопротивление различных сил. Наконец представители всех родов войск потребовали от матери султана Кюсам низложить Ибрагима и поместить его в «клетку», а на трон возвести сына султана Мехмета.

Когда Ибрагим воспротивился этому, во дворец ворвались сипахи и по указанию муфтия убили его. Таким образом, османский султан Ибрагим был задушен по приказу верховного шариатского судьи.

Престарелая Кюсам, однако, не уступила своей власти новой матери султана Тюркхан Султан. Она все еще располагала козырной картой — поддержкой аги янычар. Казалось возможным в случае захвата янычарами власти, что молодой Мехмет будет отстранен от власти, а на трон взойдет его младший брат.

Между тем формировались новые силы, выступавшие против Мехмета и Дивана. Учащиеся закрытой школы встретились на ипподроме с сипахи, уволенными со службы, и потребовали привлечения к суду убийц Ибрагима.

Наряду с борьбой враждебных партий при дворе возникло общественное движение за установление законности и порядка, а также прекращение произвола самой султанской власти.

Кюсам пустила в ход козыри и проиграла. Ее сообщниками в заговоре были глава оруженосцев, большинство черных евнухов и янычары со своим агой.

Борьба за контроль над сералем началась с того, что Кюсам уговорила главу садовников открыть ночью ворота внутренних двориков вооруженным янычарам. Предполагалось, что они захватят спящего визиря и увезут его с собой в качестве заложника. Захват сераля казался неизбежным, но визирь перехитрил янычар. Он сказал, что намерен созвать заседателей Дивана и удовлетворить требования янычар. Уйдя от них, скрылся в третьем дворике, закрыв ворота на запор.

Пока дворик оборонялся, хотя только лишь подростками и слугами, были приняты меры к розыску Кюсам. Она спряталась в своей комнате. Старуху вытащили из сундука для хранения одежды. С нее сорвали драгоценные украшения и роскошное платье. Затем задушили, а тело выбросили за ворота.

За этим последовали казнь главарей заговора и перевод школы из внутреннего дворика. Туркхан Султан была достаточно мудрой, чтобы предпочесть безопасность власти. Она уступила общественным требованиям. Визирем стал один из блестящих представителей семьи Купрулу. Таким образом закончилось правление женщин через сто лет после того, как Роксолана перехватывала письма сына Сулеймана Мустафы из Амасии.

(Этот очерк об упадке нравов в гареме опирается на рассказы иностранцев, проживавших в то время в Турции, а те, в свою очередь, черпали сведения от разносчиков бесчисленных сплетен о внутренней жизни сераля. Большей частью эти события достоверны, но они должны быть соотнесены с новейшими исследованиями истории Турции. Свидетельства иностранцев так долго повторялись, что легенды стали фактами, а факты — легендами. Знакомясь с эпохой Сулеймана, следует отбросить часто повторяемые выдумки, почерпнутые из некоторых трудов западных историков, о том, что первый визирь Ибрагим был евнухом, что женщины из султанской семьи выдавались замуж только за евнухов, чтобы не могли иметь детей, что Михрмах и обитательницы гарема требовали захвата Мальты только потому, что галеры рыцарей перехватили торговые суда с грузами одежды и драгоценностей для этих женщин, что Селим приказал захватить Кипр лишь потому, что с этого острова импортировались его любимые вина, и т, д. К своим оценкам Сулеймана как «великого турка» и «грозного турка» иностранцы добавили оценку его как «безмолвного турка». Вероятно, никакой другой народ в истории не оценивался так долго сторонними наблюдателями с таким предубеждением, как турки. Новейшие ученые взялись за показ турок такими, какими они были).

Побудительные мотивы

Что касается самого Сулеймана, то его темную сторону мы можем разглядеть сейчас отчетливее. Сильная личность, эволюционировавшая к жестокости. Светлую сторону этого известного человека, состоявшую в том, что он стремился к свершениям, выходящим за рамки его эпохи, мы замечаем эпизодически. Только последствия его деяний свидетельствуют о ней более определенно. Кто из других великих деятелей прошлого к западу от Константинополя — от Генриха VIII до Екатерины Медичи — оставил столь обширную библиотеку?!

Сэр Чарльз Омэн пишет о Сулеймане: «Он закрепил форму Османской империи. Ее длительное существование после его смерти в большой степени результат его деятельности. Понадобилось несколько поколений бездарных правителей, чтобы разрушить империю».

Месье де Тевоно столетием позже (Франция времен кардинала Мазарини) писал о прочной сельскохозяйственной основе страны, благосостоянии крестьянства, изобилии основных продуктов и приоритете государственных интересов в деятельности правительства: «Все дела империи находятся в ведении визиря. Он освобождает Великого синьора (Мехмета IV, который был еще слишком молод после казни султана Ибрагима) от государственных дел и требует за это только титул. Это весьма тяжелое бремя ответственности».

В сфере внешней политики курс Сулеймана на укрепление дружбы с Францией и столь же просвещенной Польшей был продолжен Соколли и последующими визирями. Позже он стал основой политики Турции. К этому времени, однако, обнаружилась вся пагубность режима капитуляций.

Во внутренней политике терпимость к национальным меньшинствам и разным религиям довольно быстро сошла на нет. Ее сменила хищная корысть. Патриархи христианских церквей, от которых требовали все больше денег, были вынуждены увеличить сборы средств со своей паствы. Их положение стало безвыходным и невыносимым. В условиях показной свободы вероисповедания их обязывали служить сборщиками налогов для турок. Уже в правление внука Сулеймана Мурада католические церкви в Константинополе были захвачены и превращены в мечети.

В это время ужесточилась миссионерская деятельность турок. Может, это совпадение или связано с ростом внутреннего богатства, но тогда же увеличилась собственность, переданная в вакф. Наблюдательный Бусбек заметил в Амасии, что Сулейман «столь же озабочен распространением своей веры, сколько расширением империи». Современные ученые, такие, как Темперлей и Любьер, считают, что «религиозная экспансия турок в период правления Сулеймана была более опасной, чем военная».

В отношении силы воздействия шариатских законов мнения современных ученых разделились. Религиозное рвение довольно длительное время служило стимулом прогресса турок. Но на определенной стадии оно стало играть деструктивную роль. Не изменяясь в мире перемен, оно вызывало чувство фатализма, нежелание усваивать новые знания, что располагало турок к ностальгии и медлительности — полная противоположность динамичным деятелям эпохи Сулеймана. Симптоматично, что наиболее радикальной из реформ Ататюрка, проводившихся через четыре столетия после Сулеймана, было упразднение отжившей религиозной догматики. В последнем, правда, великий реформатор не слишком преуспел.

Разрушительные силы

В отсутствие железного контроля со стороны Сулеймана и Соколли доходы от торговли потекли в руки алчных чиновников. Возросли налоги, пошлины взимались с любой коммерческой сделки. Этому проложили путь как Ибрагим, так и Рустам. Ко времени Ноллеса доходы империи выросли до цифры более чем в восемь миллионов дукатов ежегодно. Ко времени Рюкота они достигли одиннадцати миллионов дукатов. В период столетнего правления фавориток знати распродавались ленные владения, обесценивались деньги.

Верфи стали выгодным местом службы привилегированных лиц и источником нетрудовых доходов. С тех пор как капутан-паша выудил из казны огромные средства на строительство и оснащение флота, его пост стал источником обогащения. Корабли, экипажи которых состояли на жалованье и довольствии, редко выходили в море. (В эпоху морских завоевательных походов под командованием Барбароссы, Драгута и Пьяли флот окупал себя.) После хаоса 1640 года число капитанов галер, состоявших на жалованье, достигло четырехсот шестидесяти. Но из них не более ста пятидесяти человек выходили в море, огибая дворцовый мыс.

Позднее команды кораблей стали формироваться из дисциплинированных янычар, которые недолюбливали морскую службу.

«Они укомплектовывают экипажи кораблей в основном солдатами и даже янычарами, — пишет Тевоно, — но парни, которых не вдохновляет расставание с берегом, уходят в море против своей воли. И если у них появляется возможность откупиться, то они это делают. Тех, кто отбывает сезон судоходства на кораблях, называют сафарли, то есть путешественниками. Три дня перед отходом кораблей они слоняются по улицам с тесаками в руках, выбивая асперы из повстречавшихся на пути христиан и евреев, а иногда и турок».

Факты продажности чиновников верфей обнаружил Рюкот: «Из-за большой себестоимости строительство галер и судов — что не учел первый состав этого правительства — опустошилась казна империи. Из-за хищений чиновников и бездарного руководства верфи были сданы в аренду на три года вперед. Лишь благодаря мудрости знаменитого визиря Купрюлу все было выкуплено и восстановлено».

Достопочтенный британский консул неосознанно коснулся еще одного источника утечки доходов империи, отметив, что его соотечественникам «следует считать благодатью то, что мы почувствовали пользу и преимущество свободной торговли и дружеских связей с турками.., это началось во время правления благословенной памяти королевы Елизаветы.., и, будучи усовершенствованным под блестящим руководством той самой уважаемой купеческой компании Леванта, принесло Британскому королевству большую выгоду, а также благодеяния многим тысячам англичан. Благодаря свободной торговле его величество получает большие доходы от пошлин без всяких затрат».

* * *

Существует популярное и, очевидно, устойчивое мнение, что османские турки в зените своего могущества забавлялись женщинами чуть ли не со всего Ближнего Востока, что эти женщины, переполнявшие гаремы, служившие танцовщицами и одалисками, тоже способствовали краху империи. Это одна из новейших легенд, по крайней мере относительно эпохи Сулеймана, безраздельно захватила воображение Запада.

Правившие империей султаны в некотором роде действительно скрещивались с особями разных национальностей, и результаты этого легко прослеживаются. Сулейман не был исключением. Но важно понять и то, что простые турки вовсе не следовали примеру своих султанов. В среде начиная с командиров янычар и тымариотов, вплоть до обычных крестьян интернациональные брачные отношения не были распространены. Другие малые народы Турции также придерживались в основном браков между соплеменниками.

Позорная работорговля была главным образом средством наживы на пленных. Более состоятельные османские турки — весьма немногочисленные во время Сулеймана — использовали рабов и рабынь только в домашнем хозяйстве. Шариатский закон устанавливал пристойные отношения между хозяевами и рабами, в отличие от Европы.

В то время большим гаремом располагал любвеобильный Аяс-паша. Барбаросса тоже брал в жены женщин в каждом порту. Но руководители государства, такие, как Ибрагим, Рустам, Соколли, Пьяли и другие, взяв себе в жены женщину из семьи султана, были вынуждены оставаться моногамными.

В целом турецкие государственные деятели, от Сулеймана и ниже, были менее подвержены влиянию интернациональных браков, чем европейские королевские дворы того времени. (Особенно отличались в манипуляциях брачными связями Габсбурги. Филипп брал себе в супруги по очереди португалку, англичанку, француженку и австрийку. Если было на кого накинуть мантию Синей Бороды, то больше всего для этого подходили крепкие плечи Генриха Тюдора).

Султан Сулейман I Великолепный в битве при Мохаче (1526)

Султан Сулейман I Великолепный в битве при Мохаче (1526)


Легенда о войне


Как военный деятель Сулейман оставляет парадоксальное впечатление. Традиция требовала от него играть роль командующего непобедимой армии, совершающей завоевательные походы в «зону войны». Что он делал на самом деле, составляет самую сокровенную сторону его жизни.

Во время правления Сулеймана и особенно после его смерти произошло резкое падение боеспособности кавалерии феодальных рекрутов. Трудно сказать, была ли в этом вина Сулеймана.

С другой стороны, он увеличил регулярную армию, численность янычар и сипахи. Ко времени его смерти жалованье из государственной казны получали 48 316 солдат, причем это жалованье было удвоено, после того как Сулеймана опоясали мечом Османа.

Сулейман преобразил корпус янычар, имевших до него монашеский и нищенский вид. Ослабил для них ограничения, разрешив им браки, позволив рекрутировать в корпус турок. Вероятно, эти элитные войска в любом случае не могли не деградировать со временем.

Что касается личных заслуг султана в военной сфере, то, как ни парадоксально, они состоят в том, что он не давал совершить армии. Начиная с Родоса и кончая Мальтой, в течение сорока четырех лет Сулейман не разрешал аскерам предпринимать карательные операции. Удерживал их от неоправданных реквизиций зерна у земледельцев стран, где велись военные действия.

Вскоре после смерти Сулеймана его сын Селим II повелел начать строительство Волго-Донского канала в степи, от чего отказался покойный султан. Хотя турецкие корабли, войдя в реку Дон, оставили необходимые материалы для строительства, экспедиция в степь завершилась безрезультатно из-за козней крымских татар.

Мурад, внук Сулеймана, ввязался в большую войну с Персией, которой его дед стремился избежать. Война длилась двенадцать лет, получив название «долгой войны», и не принесла обеим империям ничего, кроме истощения.

В 1683 году амбициозный визирь Кара Мустафа предпринял последнюю осаду Вены, от которой воздерживался Сулейман. Провал осады ознаменовал ослабление османской военной мощи в условиях, когда совершенствовалось вооружение, возрастал боевой дух и повышалось искусство фортификационных работ европейцев. Полководцем, который привел армию спасения Вены, был поляк, Ян Собецки. Сулейман заботился о поддержании дружественных отношений с Польшей.

В вопросах престижа Сулейман был бескомпромиссен. Престиж боевого искусства Османов держался высоко, пока не была предпринята реальная осада Вены.

В непосредственном военном руководстве Сулейман добился двух замечательных достижений. Дважды в условиях приближавшейся зимы, находясь на значительном расстоянии от Турции, он выводил армию из враждебных горных мест. Султан благополучно довел её из Вены в Константинополь, из Тебриза — в Багдад. Для Наполеона в Москве подобная операция оказалась непосильной — во всяком случае, он покинул армию во время отступления.

Сама турецкая армия представляла собой еще один парадокс. Хотя ею командовал деспот, однако в определенном отношении она была демократичной в современном понимании. Большинство ее офицеров получали подготовку в государственных военных учебных заведениях. В армии не существовало никаких социальных барьеров. Полевой командир в ходе сражения мог вполне занять место генерала.

Поскольку командный состав, включая султана, жил среди войск, ему приходилось быть на переднем крае сражений. Сам Сулейман попадал под артиллерийский огонь на Родосе, у Мохача и под Веной. Потери в командном составе были велики. Старый обычай требовал от командиров делить опасности и награды с солдатами. В результате между военными начальниками и подчиненными сложились прочные связи братства, неведомые в то время другим армиям. В тогдашней Европе повсюду командные должности, как правило, приобретались либо в силу знатного происхождения, либо благодаря монаршей милости. Командующие редко видели свои армии и если присутствовали в начале сражения, то часто отсутствовали при его окончании. Исключением был Карл V в сражении под Алжиром, а также командиры рыцарей.

Султан Сулейман Великолепный. Оловянная историческая миниатюра

Султан Сулейман Великолепный. Оловянная историческая миниатюра

* * *

Одна легенда о Сулеймане не умирала до последнего времени. Она состояла в предположении, что он стремился завоевать Среднюю Европу, но потерпел неудачу.

Добросовестный историк Роджер Меримэн делает решительный вывод (1944) о том, что Вена определила судьбу современной Европы. «Осада Вены поражает воображение. Никогда еще христианская Европа так дерзко не подвергалась угрозе со стороны магометанской Азии и Африки. Распорядись судьба иначе, мировая история пошла бы другим путем».

Этот вывод действительно поражает воображение. Но целью похода Сулеймана в 1529 году была Буда, расположенная на берегу Дуная, который огораживает Большую Венгерскую равнину. В турецких источниках нет никакого указания на то, что султан намеревался захватить Вену. И собственные записи Сулеймана, к которым следует отнестись особенно серьезно, подтверждают, что таких намерений у него не было.

«Это была определенно самая большая опасность для Европы, — писал еще раньше (1937) сэр Чарльз Омэн, — в длительном противоборстве династий Габсбургов и Османов. Если бы Вена пала, султан сделал бы ее местом зимовки своей армии и плацдармом для последующего завоевательного похода в Германию».

Но ведь Сулейман даже в Буде не оставлял гарнизона янычар несколько лет после 1529 года. Его войска не занимали всей Венгерской равнины, примыкающей к этой самой Германии. Каким образом турецким всадникам, совершавшим рейды только в летние месяцы, удалось бы контролировать заснеженные зимой горные районы Германии, остается только догадываться.

Легенда просто выросла на той почве, что победоносный султан Востока повел свою армию в Европу, чтобы вырвать ее из-под власти могущественного императора Запада. Поскольку решающего сражения между ними не состоялось, в легенде ее место заняла осада Вены. Соответственно Карл V фигурирует в легенде как организатор успешной защиты города (на помощь которому он направил всего семьсот испанских кабальеро), в то время как Сулейман представлен азиатским завоевателем, вынужденным повернуть назад после неудачной осады Вены.

Из этого вышла занимательная история, которую с удовольствием пересказывают, но, к сожалению, в ней нет правды.

Наккас Осман (Осман Миниатюрист). Осада Вены (1529). Хунер-нама. 1588

Наккас Осман (Осман Миниатюрист). Осада Вены (1529). Хунер-нама. 1588

Легенда о пиратах и Лепанто

Очень давно кто-то стал называть турецких капитанов пиратами и корсарами с Варварского берега. Началось это не во время Сулеймана, тогда эти определения не употреблялись. Их нельзя обнаружить даже в объемистом труде Ричарда Ноллеса.

Между тем капитаны не были ни пиратами, ни корсарами с Варварского берега, ни алжирскими морскими предводителями. Не было у них и никаких пиратских баз. Тем не менее все эти определения можно найти в современных исторических трудах на Западе. Вдобавок можно прочитать, что морское могущество турок закончилось с началом пиратских рейдов Барбароссы или после битвы при Лепанто. Ни одно из этих утверждений не является истинным.

Каковы бы ни были этические установки Хайр эд-Дина Барбароссы — а из него вышел бы великолепный пират, — он плавал только под одним турецким флагом, рядом с которым укреплял собственную эмблему. Барбаросса имел адмиральский чин, получал жалованье из турецкой казны, строил корабли на турецких верфях, осуществлял план морской войны одного государства против полудюжины других.

Главный противник Барбароссы Андреа Дориа обычно представляется адмиралом Священной Римской империи, хотя он менял свои флаги так же, как и покровителей. В состав генуэзского (французского) имперского флота входило тринадцать судов, принадлежавших Дориа. Он требовал себе часть морской добычи (как это делал Барбаросса). Кто же из них обоих не был пиратом?

Эти флотоводцы командовали большими эскадрами, от операций которых зависела судьба целых государств. Знаменитая испанская армада 1588 года преподносится как небывалая в истории попытка одного государства завоевать другое, Англию. Однако мощь этой армады, состоявшей из 132 кораблей с 21 621 солдатом и 8 066 матросами на борту, была почти такой же, как мощь эскадры Карла V, чей поход завершился катастрофой вблизи «пиратского гнезда» — Алжира. Испанская армада 1588 года была вместе с тем менее мощной, чем эскадра Дориа у Превезы или флот у Лепанто.

Что касается не менее знаменитой битвы у Лепанто, то вот правда о ней.

Хайдар Рейс (Нигари). Портрет Хайр эд-Дина Барбароссы.

Хайдар Рейс (Нигари). Портрет Хайр эд-Дина Барбароссы. (Источник)

* * *

Морское соперничество, начавшееся между Сулейманом и Карлом, долго не прекращалось и после смерти обоих. После 1568 года Филипп II в стремлении навязать европейской империи испанское руководство, начал уничтожать мятежных мавров в провинции Гренада.

В отместку или из желания совершить собственный завоевательный поход Селим II послал турецкую эскадру захватить Кипр. Селим Пьяный ни при каких обстоятельствах не стал бы возглавлять свою армию, но он мог спокойно отправить в море с боевой задачей флот, который не нуждался в присутствии султана. На захвате этого последнего венецианского острова, расположенного, однако, южнее анатолийского выступа, настаивал Пьяли, хотя Мехмет Соколли занял в отношении такого предприятия осторожную позицию.

Селим уподобился своему отцу в том, что вынес вопрос на суд Ибн-Сауда:

— Когда мусульманская страна завоевана неверными, должен ли благочестивый государь вернуть ее под власть ислама?

Ответ на такой вопрос мог быть только утвердительным. В начале лета 1570 года многочисленный турецкий флот вышел в море к берегам Кипра. Им командовал Лала Мустафа, бывший наставник Селима, спровоцировавший гибель Баязида.

(В это время Фрэнсис Дрейк, ученик английского адмирала Джона Хокинса, отправлялся к испанскому побережью на корабле под названием «Паша» с поручением королевы нападать на испанские суда. Теперь он добавил Филиппу беспокойства, скопировав рейд Драгута на Кадис. Это случилось до того, как британский посол попросил у турок помощи в борьбе против испанских «идолопоклонников»).

Кипрская крепость Фамагуста защищалась потомками крестоносцев, итальянскими наемниками и греками. Они выдержали артиллерийские бомбардировки и подрывы мин солдатами Лала Мустафы в течение одиннадцати месяцев, то есть до августа 1571 года. Затем крепость капитулировала на условиях, близких тем, которые однажды Сулейман предложил на Родосе — свободное отбытие гарнизона на Крит, гарантии безопасности жизни островитян и их прав. Но Лала Мустафа не был похож на Сулеймана. Едва защитники крепости сели на корабли, как их схватили, командиров безжалостно убили.

После вторжения турок на Кипр молодой живописец Эль Греко бежал с острова в Испанию и там создал шедевры, обессмертившие его имя.

Между тем Великолепная Синьора Венеция, которая со времени сражения у Превезы наслаждалась длительным и благодатным миром с турками, убеждала европейские столицы провозгласить крестовый поход против Османов после того, как один из ее лучших островов подвергся нападению. Несколько столиц откликнулось, пока венецианская эскадра благоразумно уклонялась от встреч с турецкими галерами, которыми командовал Улудж Али, бывший помощник Драгута (европейцы называли его Очиалу). Императора Максимилиана венецианцы не смогли убедить в том, что они искренне стремятся принять участие в крестовом походе.

Во всяком случае, помощь Кипру откладывалась до тех пор, пока не был потерян последний оплот крестоносцев, а в Испании истреблены все мавры. Только после того как испанцы закончили войну с маврами, их силы под командованием единокровного брата Филиппа дона Хуана Австрийского — незаконнорожденного сына Карла — присоединились к армаде, концентрировавшейся в Адриатике. Примерно двести двадцать семь судов разных типов с двадцатью тысячами солдат на борту, многие из которых были вооружены аркебузами новых моделей, скопилось близ острова Корфу. Однако время было упущено, Кипр уже капитулировал.

Между командирами армады возник жаркий спор относительно дальнейших действий. Двадцатишестилетний дон Хуан, склонный к решительным действиям, настоял на выходе армады в море для поисков турецкой эскадры, находившейся невдалеке, в Коринфском заливе.

Так произошло морское сражение у Лепанто, изображенное на стенах Ватикана и Дворца дожей в Венеции.

Триумф в тот момент был настоящим, поражение турок полное. Они потеряли почти все свои галеры. Специалисты говорят, что большое количество турецких кораблей скопилось в тесном устье залива недалеко от города Лепанто. Они не могли маневрировать, и в этих условиях перевес был на стороне крупных галер, лучшего вооружения и более эффективного огня европейцев. В этой битве погибли многие турецкие капитаны. Но левый фланг турецкого боевого строя кораблей под командованием Улудж-паши не только вышел без потерь из битвы, но даже прихватил с собой в качестве трофеев венецианскую галеру и боевой флаг Великого магистра Мальты.

В сражении при Лепанто Мигель де Сервантес получил рану, сделавшую его инвалидом. Его пятилетние приключения в качестве пленника турок в Африке после ранения, должно быть, дали пищу для написания многих страниц бесподобного «Дон Кихота».

* * *

С победой у Лепанто и потерей Кипра корабли потрепанной армады дона Хуана встали на зимний ремонт и переоснащение. Возник вопрос, что теперь делать огромной эскадре, когда грозный турецкий флот перестал существовать.

Венецианцам не удалось договориться с Филиппом, который вел переговоры путем переписки на расстоянии. Выдвигался план возвращения африканского побережья или его части, а также план возвращения венецианских островов или нескольких из них.

Переговоры еще не кончились, когда весной пришла невероятная весть. Турецкий флот, который, как утверждалось, потоплен, сел на мель или сдался у Лепанто, снова вышел в море из Дарданелл и направляется на новую битву с европейцами.

Военный совет европейской империи редко переживал подобный шок.

А случилось вот что. Как утверждали, Улудж Али вернулся в Турцию с сорока семью галерами. Пьяли-паша, теперь уже слишком старый для руководства боевыми действиями флота, прочесал все порты по Босфору в поисках пригодных кораблей. Кроме того, Мехмет Соколли повелел, чтобы в период между октябрем и апрелем было построено и спущено в воду сто восемьдесят новых галер.

Верфи Золотого Рога, работая день и ночь, каким-то образом выполнили это повеление. Новый флот вышел в море под командованием капутан-паши Улудж Али с рекрутированными янычарами, сипахи и тымарами на борту. Его численность составляла сто шестьдесят единиц.

Флот был плохо оснащен, а солдаты не имели достаточной подготовки для морского похода. Он представлял собой армаду, командовать которой больше всего опасался Барбаросса. Но эскадра производила внушительное впечатление и следовала своим курсом.

То, что случилось потом, нельзя обнаружить запечатленным красками на стенах итальянских дворцов.

Наступило лето, и воссозданный турецкий флот бороздил море. Новый венецианский флотоводец, заменивший того, который возражал дону Хуану, ожидал принятия командования над испанским флотом. Но тот не показывался. Однако турки были слишком сильны, чтобы венецианский флот осмелился выступить против них самостоятельно.

Когда же дон Хуан Австрийский вернулся с долгожданными приказами Филиппа и европейский флот достиг численности двести парусов, эскадра Улудж Али долго не обнаруживалась. Он незаметно проскользнул мимо европейских сторожевых судов в укрепленную бухту Модон, к югу от Лепанто. Там он попросил помощи армии в ремонте кораблей, дающих течь или непригодных к дальнейшему плаванию.

Это поставило дона Хуана перед дилеммой. Он не мог осуществлять боевые операции в море, имея позади себя внушительный боевой флот Османов. Не осмеливался он и штурмовать укрепленный порт. Это было бы новой Превезой. Испанские войска под командованием Алесандро Фариезе де Парма (который в будущем стал знаменитым на Западе генералом) высадились недалеко от бухты Модон, рассчитывая сразиться с турками. Однако турецкая армия воздержалась от сражения. Когда наступила зима, дон Хуан в раздражении отбыл на Сицилию. Венецианцы ушли в Адриатику.

После этого Улудж Али увел свой призрачный флот с захворавшими командами назад к Дарданеллам, чтобы подготовиться к новому сезону судоходства. Вероятно, во всем Средиземноморском бассейне не было более благодарного судьбе человека, чем он.

Султан Сулейман I Великолепный принимает Великого Адмирала Хайр эд-Дина Барбароссу. Сулейман-наме. 1558

Султан Сулейман I Великолепный принимает Великого Адмирала Хайр эд-Дина Барбароссу. Сулейман-наме. 1558 (Источник)

Варварское побережье

Несомненно, в истории не было блефа, оцененного лучше, чем блеф Улудж Али. Он не смог взять реванш за Лепанто. В течение двух лет европейцы снова господствовали на море, но не могли добиться ничего существенного. Память о Барбароссе и призрак появления турецкого флота, не менее мощного, чем прежде, властвовали над умами участников военных советов европейцев. Как метко заметил один наблюдательный историк: «Лепанто ознаменовало упадок Испании и турок».

Испанцы хотели покончить с турецкой оккупацией африканского побережья. Венецианцы не соглашались на это, потому что испанцы не помогли им вернуть Кипр. Когда Улудж Али снова появился в море со своим флотом, который по крайней мере мог маневрировать, венецианцы вышли из альянса с Испанией и стали искать мира с сералем на новых условиях. Соколли не слишком их ободрил. Его представитель, видя комичность положения, со смехом выговаривал послу Синьоры:

— Для вас потерять Кипр — все равно что лишиться руки. Вы не сможете ее вернуть. Для нас неудача при Лепанто — все равно что бритье бороды. Она вырастет снова.

Венецианцы опасались за судьбу Крита. Они замирились с турками на тех условиях, что и после Превезы, — с обязательством оплатить военные расходы турок и уступкой им территории.

Испанская половина альянса преуспела чуть больше. Дон Хуан во главе внушительной армады захватил укрепления и гавань Туниса — африканский край сухопутного моста в Европу. Однако Филипп, опасаясь честолюбивых устремлений своего молодого единокровного брата, не посылал в Тунис ни продовольствия, ни подкреплений. На следующий, 1574 год Улудж Али и Синан-паша вернули Тунис туркам, прислав на дворцовый мыс несколько испанских командиров в цепях. Филипп, занятый теперь борьбой с голландскими морскими бродягами и протестантскими «пиратами» из Англии, оставил африканское побережье туркам. Это была та самая потерянная рука, которую невозможно вернуть.

По необходимости испанский король прочно утвердился в районе Гибралтара, распространив свое влияние на Марокко. К востоку от мыса Матапан господствовал, как и прежде, турецкий флот. В середине следующего столетия турки реализовали угрозу Соколли оккупировать Крит. Жители острова предпочли правлению венецианцев власть турок. Один из выдающихся визирей Купрулу завершил захват Крита, отдав в аренду ослабленной Венеции залив Суда.

В течение ста двадцати лет после того, как Сулейман и Барбаросса разработали план военно-морских операций в Средиземном море, турецкие корабли действовали согласно этому плану. Европейцы посылали иногда против турок крупные эскадры с войсками, но, сопутствовал этим экспедициям успех или нет, они не могли надолго отнять у мусульман территории, находившиеся под их контролем.

В западной части моря кое-что изменилось. Теперь, когда перестали наведываться сюда корабли с Дарданелл, турецкие порты на африканском побережье превратились (в 1659 году) в захолустные владения турецких бейлербеев, которых периодически вызывали в Константинополь. Оставались местные реси — предводители, контролировавшие прибрежное судоходство. Они занимали свои уютные дворцы в портах и составляли элиту независимых мореплавателей. Реси Алжира, Бужей и Туниса, окруженные роскошью и слугами-рабами, жили в свое удовольствие и без контроля сверху.

Связи между ними и дворцовым мысом в бухте Золотой Рог постепенно, но неуклонно ослабевали. В Алжире, в частности, существовавшем за счет торговли и нового ремесла — пиратства и охранявшемся теперь фортом Победа, который был воздвигнут на том месте, где Карл V разбил свой шатер, местная алжирская община пополнилась разбойниками и авантюристами с севера — сначала сицилийцами, генуэзцами и неаполитанцами, а затем испанцами и даже одним-двумя англичанами. Они и стали знаменитыми разбойниками с Варварского берега.

Между тем были изобретены и построены океанские корабли с мощным бортовым залпом. Первенцами стали маневренные двухпалубные фрегаты. Когда эти морские монстры — британские, французские и голландские — бороздили воды Средиземного моря, африканские реси не осмеливались мериться с ними силами. В ответ алжирцы стали применять специфические суда, быстрые фелюги, способные настигать и сближаться с купеческими кораблями и небольшими судами. К 1700 году военные эскадры мусульман полностью исчезли с прибрежных вод Алжира, Туниса и Триполи. Здесь господствовали пираты. Эти пиратские гнезда сохранялись некоторое время — пока сюда не прибыла военная эскадра США, — но они не имели никакого отношения к османской Турции, разве что оказывали редкие услуги турецким султанам последующего периода упадка Османской империи.

Ко времени этих перемен в западной части африканского побережья турецкий флот потерял контроль и над Восточным Средиземноморьем. В Турции больше не строились суда, способные состязаться с новыми кораблями и артиллерией европейцев. У самих турок появилось изречение: «Морские капитаны попрятались в женские корзинки для рукоделия».

Пол Рюкот был свидетелем этого. «Турки, обеспокоенные теперь тем, что христиане противопоставили им равную военно-морскую мощь и что придется с ними вступать в открытые сражения, построили легкие суда с тем, чтобы им было удобно грабить, жечь и разорять побережье христианских стран и затем спасаться бегством. Они также наладили доставку солдат, снаряжение и продовольствие на Кандию (Крит) и другие завоеванные земли при помощи транспортных судов… Турки неохотно занимаются морскими делами, утверждая, что Аллах отдал море христианам, а им (туркам) — сушу».

На берегах бухты Золотой Рог поселился дух фатализма и стяжательства."

Вверх.

На главную страницу.